Крепость на окраине

Домой… А что такое, собственно, «дом»?.. Четыре стены и крыша над головой? Защищенное место, логово, где можно укрыться от всего и от всех? Жизненное пространство, которое только твое, в котором ты волен делать что хочешь и быть каким пожелаешь? Что называет домом этот – зачем врать самой себе? – симпатичный парень с городской окраины, у которого такие осторожные, красивые и ласковые руки? Убежище, которое создал сам, вложив в него силы и время, или нечто иное? Возможно ли торопиться и вот так вот счастливо улыбаться, думая о крепких стенах, кирпичной ограде, над которой протянуты три ряда колючей проволоки, и о зарешеченных окнах, делающих здание похожим на городскую тюрьму? Или для него «дом» - это люди, которые любят, волнуются и ждут его любого - бодрого и веселого или потрепанного и потерпевшего неудачу – лишь бы вернулся?.. Разные люди. Полноватый, крепко сбитый мужчина, даже внешне выглядящий добродушным, встретил Джи дружеским рукопожатием и, не выпуская ладони приятеля, крепко обнял, похлопывая по спине. - Hey, amigo! Muy transitada, ya veo… Los medicamentos llegaron? (Привет, друг! Ты, я вижу, задержался… Лекарства достал?) - Sí, más drogas. Y alguien mas… (Да, достал. И еще кое-кого…) Джи оглянулся и, широко улыбаясь, приглашающе помахал рукой. Ди подняла с сидения сумку, вышла из машины и остановилась посреди двора, не представляя, что делать дальше. Испанский она понимала, но была не уверена в правильности своего произношения, поэтому поздоровалась с постепенно выходившими во двор людьми по-английски. Спрыгнувший с пожарной лестницы спортивного вида парень – высокий и сероглазый, с татуировками на руках и с карабином, перекинутым через плечо – смерил ее заинтересованным взглядом, забрав сумку и поставив на ступеньки у входа в здание, а потом в свою очередь подошел к Джи, чтобы троекратно его обнять. На крыше, откуда он спустился, выросли тем временем еще два темных плечистых силуэта с винтовками наперевес… - Здорово, брат! Llegas tarde… (Ты задержался…) - проворчал он и, с понимающей ухмылкой кивнув в сторону Ди, добавил: - A causa de ella? (Из-за нее?) - Sí, hermano. Debido a ella (Да, брат. Из-за нее), - оглянувшись на потерянно уронившую руки женщину, улыбнулся Гильермо. – Так получилось… - Suerte que, por suerte (Везет тебе, счастливчик)! – рассмеялся парень. – Найди мне такую же. O al menos similar (Или хотя бы похожую)… А то, может, comportate (поделишься)?.. Они говорили на какой-то безумной смеси английского и испанского, отчего следить за смыслом было сложно. Однако разобрав это его «поделишься», Ди мгновенно подобралась, готовясь дать достойный отпор, и выжидающе уставилась на Гильермо: что скажет, как ответит?.. Мужчина не заставил долго ждать: нехорошо прищурившись, он немедленно отвесил приятелю вроде бы и шутливую, но крепкую затрещину: - Поговори мне еще, vagabundo (босяк)! Она mujer decente (приличная женщина)! Еще раз брякнешь такое - te voy a golpear en la hocico (получишь в рыло)! Понял?.. Comportate educadamente (Веди себя прилично)! - Sí, lo entiendo (Да понял я)! – тут же сдал позиции парень, смеясь и похлопывая Джи по плечу. – Не бойся, надумаю отбить, предупрежу… Ди перевела дух и с благодарностью взглянула на своего – чего уж там! – спасителя. Джи развел руками и обезоруживающе улыбнулся: - Не слушай este gilipollas (этого мудака), принцесса. В сущности, он неплохой парень. Просто сначала говорит, а только потом думает… Его улыбка была настолько теплой, открытой и доброжелательной, что Ди невольно подумала о том, как ему вообще удалось сохранить душу светлой и нетронутой среди всего этого ужаса. Что поднимало его над наполнившей мир мерзостью и жестокостью: безоглядная вера или сверхъестественное умение не впадать в уныние?.. В темноте распахнутых ворот тем временем возник яркий огонек, и во двор медленно и осторожно, держа в худой морщинистой руке старинный керосиновый фонарь, вышла пожилая женщина. Переваливаясь на ходу, словно уточка, она заторопилась к болтавшему с приятелями Джи. Ди вгляделась внимательнее… Маленькая старушка в мешковатом, выцветшем от стирок халате и накинутой на плечи пуховой кофте. Ее волосы, собранные в маленький пучок на затылке, были абсолютно белы, а жиденькие седые прядки, спадающие на виски, так задорно вились колечками, что невольно заставляли видеть ее молодой и веселой темноволосой девушкой. Хрупкая, сухонькая, она едва доставала макушкой до плеча Джи. Ей пришлось подняться на цыпочки, чтобы обхватить морщинистыми ладонями его голову и поцеловать в лоб. - Chico! – чуть надтреснутым голосом рассмеялась она. – Где ты был так долго, mi querido (мой милый)? Я так волновалась!.. И Хорхе хотел уже ехать за тобой, но Фелипе ему не позволил… Еще не договорив, она полностью скрылась в крепких объятиях внука. - Да что со мной может случиться? – лукаво и весело улыбаясь, притворно удивился он. – За меня же молится mi abuela. Ты же молилась, да?.. - Конечно, chico! – всплеснула руками старушка. – Я молилась Иисусу и Деве Марии, и святому Доминику, и… - Это очень помогло! – смеясь и целуя ее седую макушку, сообщил Джи. – Если не веришь, посмотри сама, кого я нашел! Принцессу, как ты и обещала! Правда, она заколдована и немного испачкалась, но все равно она очень красивая… Посмотри же… Иди сюда, Ди! Не бойся. Это моя бабушка, поздоровайся с ней… Сделать шаг оказалось вовсе нетрудно - все равно что, отдавшись течению, плыть на спине. Пожилая женщина, освободившись из объятий своего внука, тоже засеменила навстречу. Подошла вплотную и с интересом принялась рассматривать гостью, чуть наклоняя голову то на один бок, то на другой, словно птица. Ее темные и блестящие, как маслины, глаза смотрели пристально, не мигая, и, казалось, видели нечто большее, чем просто усталую молодую женщину в залитой кровью и заляпанной гнилью полицейской форме. От взгляда этих подслеповатых, но повидавших многое глаз становилось не по себе. Настолько, что, услышав чуть дребезжащий старческий голос, Ди сначала вздрогнула, а потом начала жадно прислушиваться: - Да, похоже, это она… И ты верно говоришь, chico, что она заколдована. Но я, пожалуй, знаю, как ее расколдовать. Иди-ка сюда, hijo (сынок)… Джи мгновенно оказался рядом, а старушка, бесцеремонно ухватив внука за ухо, заставила его нагнуться и что-то тихо прошептала. Мужчина, озадаченно вскинув темные брови, взглянул на застывшую в напряженном ожидании «принцессу»… и улыбнулся – отчего-то смущенно и растерянно. - Ты уверена, abuela?.. А то мне как-то не хочется sentarse en un charco en frente de tanta la belleza (сесть в лужу перед такой красоткой)… Женщина весело рассмеялась: - Ну так не стой столбом, bobo (дурачок)! Поступи, как принято en casas decentes (в приличных домах): приготовь ей ванну, накорми, дай отдохнуть… - и, обернувшись к возникшему в воротах юноше, поддерживавшему под локоть седого чернокожего старика, добавила: - Мигель, mi hijo (сынок), ты согрел воду?.. - Sí, abuelita, - отозвался тот, с интересом рассматривая стоящую посреди двора незнакомую женщину. – Только там на двоих не хватит, - в его темных, как у бабки, глазах заплясали шкодливые чертенята, - так что van a tener que lavar juntos (придется им мыться вместе)… - Ustedes han conspirado o qué? (Сговорились вы все что ли)?! – возмутился Джи, откровенно краснея. - Sostenga la lengua (Придержите языки)! Ella entiende todo, maldita sea (Она же все понимает, черт возьми)! - Да ну, неужели?! – с притворным ужасом фыркнул сероглазый. – Капец. Estamos deshonrados, chicos (Мы облажались, парни)!.. - Хорхе! А не пошел бы ты!.. – уже, похоже, всерьёз взъелся Джи, но тут же осекся, оглянувшись на устало прислонившуюся к капоту «форда» женщину. - Ну, довольно! – вмешался наконец полный мужчина, укоризненно глядя на друзей. – Хватит хохмить, ребята! А то гостья черт знает что о нас подумает… Давайте уже, расходитесь по местам. Лекарства я сам разберу. Джи, бабушка верно сказала: загоняй машину, а потом устрой гостью, как положено. Вода в ванной, суп на плите. Только имей в виду: Мигель его опять пересолил… - Блин, Фелипе!.. Я же не нарочно! – обиделся парень. – Кто же знал, что этот концентрат и без того соленый?!. - А попробовать было слабо? – хохотнул Хорхе, вновь забираясь на лестницу: он, похоже, дежурил на крыше здания. – El cojudo (балбес)… - Сам ты… - фыркнул малой в ответ, отворачиваясь и помогая старику пройти через высокий порог. - Cuidado, señor Gilberto... No se apresure... (Осторожно, мистер Гилберт… Не споткнитесь...) Джи тяжело вздохнул, виновато глядя на женщину: - Извини, принцесса. Иногда они просто pendejos estúpidos (тупые придурки)… Не обращай внимания. Подурачатся и перестанут… Пойдем, я покажу тебе, где можно помыться… За кирпичной стеной и воротами с могучим засовом скрывался просторный гараж, из которого внутрь «дома» вели двухстворчатые двери. Дальше начинался длинный коридор, в который выходили двери отдельных комнат. Некоторые из них были открыты. Потом – просторное помещение, бывшее когда-то, вероятно, холлом или гостиной, судя по выцветшей мягкой мебели. Здесь их встретили удивленными взглядами две женщины: одна – совсем пожилая, другая – лет сорока пяти на вид. Затем снова коридор, процедурные кабинеты, столовая и кухня и, наконец, санитарные помещения. Самое удивительное, что здесь было чисто и довольно уютно, и Ди подумала, что без женских рук тут точно не обошлось. Это радовало, ибо ей совсем не хотелось оказаться яблоком раздора в этой группе, где мужчин, кажется, было больше, чем женщин. Она, конечно, могла за себя постоять, только вот не хотелось создавать лишние проблемы хорошему человеку, который решился привести ее в дом вот так, ничего о ней не зная. Душевая здесь оказалась типичной для подобных заведений: раздевалки со шкафчиками и разделенные перегородками ниши, часть из которых была занята ваннами. Вполне естественно для дома престарелых. В одной из ниш возле ванны стояла допотопная с виду двенадцатигаллоновая* железная фляга, на ручке которой висел не менее древний эмалированный ковш, а с другой стороны исходили паром два ведра кипятка, и ярким красным пятном выделялся пластиковый таз. - Извини, - виновато развел руками Джи, - живем по-старинке… К тому же есть еще одна проблема… Ди молча смотрела на него и ждала. Мужчина вздохнул: - Понимаешь… у нас нет женской одежды твоего размера… Мы с тобой одного роста… Ты не будешь против, если я принесу тебе свою? Она чистая, честно… Женщина кивнула и присела на край ванны: по мере того, как напряжение спадало, тело наливалось чугунной усталостью. Джи явно обрадовался, что гостья оказалась не привередливой и, выпалив «ты подожди, я сейчас все принесу», исчез за дверью. Из-за которой тут же раздался странный шум, а потом донесся приглушенный звук затрещины и цветистая фраза на испанском, о смысле которой можно было догадаться по возмущенному тону. Не иначе как под дверью околачивался Мигель. Ди усмехнулась, подумав о том, что если Джи задержится, то она уснет прямо здесь и свалится в ванну. То-то будет смеху… Она через силу поднялась и, чтобы заняться хоть чем-то, смешала в тазу холодную и горячую воду. Привычным движением вынула из волос шпильки… и остановилась, сообразив, что вымыть эту копну, слипшуюся от крови в жесткий жгут, в таких спартанских условиях будет очень непросто. Усталость давила, подталкивая к самому простому решению, и женщина, перехватив волосы в горсть у самого затылка, вытащила из по-прежнему висевших на поясе ножен десантный нож. Почему бы и нет? Чем меньше останется от Доун, тем лучше. Холодное лезвие коснулось шеи, вызвав короткую волну мурашек… - Матерь Божья! Вразуми эту женщину!.. – внезапно появившийся из-за перегородки Джи перехватил ее руку и осторожно вынул из ладони нож. – Ты с ума сошла?.. Зачем?! - За ними очень трудно ухаживать, - бесцветно произнесла она. - И поэтому надо отрезать такую красоту? – нахмурив темные брови, проворчал мужчина, осторожно тронув пальцами густые пряди, змеившиеся по ее спине почти до поясницы. – Ну уж нет! Черт возьми… Парикмахером мне быть не доводилось, но ради тебя… Эх! Была не была!.. - Вымою я сама, - с усталой усмешкой произнесла Ди, сообразив, на что он рассчитывает. – Ты только полей мне из ковша… - Ладно, - резко приуныв, он положил на стоявшую рядом табуретку сверток, в котором Ди удалось опознать полотенце, черные спортивные брюки и майку-борцовку, и поднял ковш, – давай, нагнись, принцесса… Она, впрочем, вместо того, чтобы выполнить просьбу, принялась расстегивать ремень, а затем, опустив его на пол, - и форменную рубашку, под которой обнаружилась покрытая расплывчатыми бурыми пятнами футболка. Когда она, подцепив края, потянула вверх и ее тоже, Джи просто зажмурился и почти перестал дышать – похоже, самые смелые грезы неожиданно решили сбыться... Но, немного подождав и осторожно открыв один глаз, понял, что силы небесные не попустили: стройную спину склонившейся над ванной женщины, перечеркивали бельевые бретельки… Она вскинула руки и одним движением перебросила вперед волосы, открывая нежную шею и красивые прямые плечи. Джи тяжело вздохнул, силясь вспомнить слова молитвы к Святому Антонию Великому*, и зачерпнул воды… Как же там бабуля молилась-то?.. «О святой Антоний, образец великой святости, помоги мне быть истинным христианином, жить в благодати Божией и всегда быть верным обетам крещения…» Полегчало. Если не смотреть. Но глаза открыть все же пришлось: не лить же драгоценную воду мимо… Maldita sea!.. Нет, ну почему она так невыносимо красива?.. И почему именно она? Ведь были же и другие… Но почему-то никогда не «цепляли» так… Так, как эта ее гладкая кожа цвета топленого молока, эта тонкая, гибкая талия, так плавно переходящая в стройные бедра… Черт… Отвернуться, зачерпнуть воды, слить, глядя, как под ее тонкими, ловкими пальцами сама собой взбивается хлопьями мыльная пена, словно снегом покрывая темные волосы… Вот уж поистине:«Ты видишь, сколько трудностей и опасностей окружает меня. Помоги мне победить все искушения лукавого и мои греховные наклонности и даруй мне силу всегда мужественно свидетельствовать о моей вере…» Отвернуться, зачерпнуть, медленно слить… Santa María, ну ведь невозможно же не смотреть на ее руки, под нежной кожей которых так плавно двигаются упругие мышцы кугуара… Невозможно не зацепиться взглядом за эту крохотную черную жемчужинку родинки, притаившейся под самой линией волос на шее… А это что за два темных пятна на боку, чуть ниже ребер?.. Он машинально наклонился ближе – света от керосиновой лампы едва хватало, чтоб разглядеть – и невольно поежился, поняв, что это. Ему не раз приходилось участвовать в жестоких уличных драках, но огнестрел… До сих пор Бог миловал. Вспомнились почему-то слова Марио, когда «Los Rabios»* во время очередной стычки подстрелили двух копов из участка: «Полицейским редко стреляют в грудь, amigo… Гораздо чаще – в спину, исподтишка…» - Джи, ты где? - он стремительно выпрямился, чувствуя, что краснеет, как un niño*, застигнутый на воровстве плюшек с лотка. – Мне мыло в глаза попало… Она действительно вслепую беспомощно шарила рукой вокруг, пока не натолкнулась прямиком на его бедро. Вот только этого не хватало… Повернуться, чтобы зачерпнуть воды, стало совершенно невозможно. Ситуация была откровенно нелепой, но Джи почему-то начал разбирать смех. Нет, ну это действительно было чертовски смешно! Это ж надо, чтобы все его усилия сами собой сходили на нет!.. Зарекся после отсидки связываться с какими бы то ни было бандами – стал главарем собственной. Смирился с тем, что женщин младше сорока пяти в этом мире не осталось – случайно нашел la hermosa desconocida (прекрасную незнакомку). Хотел дать ей время осмотреться, прижиться и выбрать самой, кто больше придется по душе – сам запал. Да как! Хоть сейчас бери ее и тащи на руках в любое укромное место. Вот уж к слову пришелся Святой Антоний!.. Как известно, el camino al infierno está empedrado de buenas intenciones… (благими намерениями вымощена дорога в ад) Он сначала сдавленно прыснул, а потом и вовсе расхохотался: - Эй, эй, chica!.. Что ты делаешь?! Мы с тобой всего час знакомы, а ты уже пытаешься снять с меня штаны! Я парень скромный, малознакомых женщин стесняюсь… - Да уж я вижу! – насмешливо фыркнула она, но руку все же убрала. - Ты не можешь видеть, - давясь смехом, отозвался Джи, - у тебя мыло в глазах! - Так дай воды, el parlanchíno (болтун)! А то я останусь без глаз!.. Вспоминая потом, как это было, он не мог понять, что вдруг на него нашло. Смеясь, он подхватил таз с остатками воды и вылил все разом ей на голову. Ди вскрикнула от неожиданности, резко выпрямилась, выбив макушкой таз с остатками воды у него из рук, наступив ему на ногу и угодив локтем в бок; покачнулась… Джи попытался ее удержать, поскользнулся сам, и, смеясь без удержу, в обнимку с ней рухнул на пол, едва не расколотив по дороге лампу. Было больно и в то же время смешно. Барахтаясь в луже воды, оба хохотали до тех пор, пока женщина, обессиленно выдохнув, не уткнулась лицом ему в грудь. Полежав так немного, она перевернулась и села на полу, отжимая волосы, сворачивая их жгутом и завязывая в узел. А потом, кривовато улыбаясь, сказала: - Ну что, el modesto (скромник)… Раз уж мы оба теперь мокрые, то самое время налить воды и выкупаться. Давай, двигай за сменной одеждой для себя. Или тебе слабо забраться в ванну с малознакомой женщиной?.. Джи только насмешливо фыркнул, садясь: - Вот только не надо брать меня на «слабо», chica. Я от этого завожусь с полуоборота и ничего не могу с собой поделать… - Eres desesperado*, да?.. (Отчаянный, да?..) - Sí, señorita. Она поднялась, отряхивая мокрые брюки и, взглянув на него, взялась за ручку фляги. - Что смотришь? Помоги мне, hospitalario el propietario (гостеприимный хозяин). Мужчина встал и, загадочно улыбнувшись, подхватил флягу с другой стороны. Подняв ее слаженным движением, они опрокинули ее над ванной. Поток холодной прозрачной воды весело зашумел, приглушая его слова: - Знаешь, chica, столько хороших слов, сколько сегодня нашла для меня ты, говорит разве только моя бабушка… Gracias*. Фляга с громким звяканьем опустилась на пол. Женщина обогнула ванну и, только вылив в нее одно за другим два ведра кипятка, отозвалась: - Взаимно. Спасибо, что вытащил меня из ада, Джи. Он лишь смущенно улыбнулся и, переведя взгляд на ванну, озадаченно почесал в затылке. - Маловато… Ди усмехнулась – легко и по-доброму: - Помнишь закон Архимеда? - Чего? – напрягся Джи. Женщина негромко рассмеялась, наблюдая за растерянным выражением его лица: - Ну, средняя школа… Объем тела, погруженного в жидкость… - А-а! – сообразил наконец мужчина, смеясь. – Да! Я понял! Микеле все верно сказал. Чем больше народу в ванне, тем выше уровень воды… Ладно, я пошел. Пена и мочалка вон там, на шкафчике… Едва он скрылся за перегородкой, Ди шагнула к шкафчику, достала флакон с пенкой… и вздрогнула, явственно услышав за спиной: - Только никуда не уходи!.. Она обернулась и прыснула, увидев высунувшуюся из-за перегородки улыбающуюся физиономию, которая тут же исчезла из виду. Озадаченно покачав головой, открыла флакон и, вылив добрую половину его содержимого в воду, принялась взбивать пену. Но Джи то ли вовсе не собирался уходить, то ли дурачился, как мальчишка: не прошло и полминуты, как он снова объявился из темноты, изображая крадущегося ниндзя. - Ты не исчезла, принцесса?.. Нет? Никаких драконов, злых волшебников и ходячих?.. Точно?.. Ди с деланным возмущением всплеснула руками: - Джи! Ты за неделю обернешься или нет, niño travieso (баловник)?! Или будешь стоять здесь и подсматривать, как Мигель под дверью? - Ты знаешь так много испанских слов! – восхищенно ахнул он. – А поймешь то, что я сейчас скажу?.. Ди в изнеможении подняла глаза к почти невидимому в темноте потолку… и вдруг застыла, осознав смысл нарочито медленно и внятно произнесенной им фразы: - Estoy muy contento de haber encontrado usted, la Princesa... (Я рад, что нашел тебя, Принцесса...) Эти слова, вроде бы долженствовавшие растрогать своей искренностью, внезапно погасили в ней радость. Улыбка на ее лице растаяла, сменившись печалью с привкусом горечи. Она молчала несколько секунд, словно собираясь с мыслями… а потом вдруг медленно и немного неуверенно произнесла по-испански: - Me temo que no soy una princesa, qué estás esperando… (Боюсь, я не та принцесса, которую ты ждал...) Его беспечную дурашливость смыло так же быстро, как и ее нервное веселье. Джи, выпрямившись, шагнул из-за перегородки и, взяв ее за плечи, заглянул в ставшие при желтом свете лампы почти стальными глаза. - Знаешь, Ди… В наше время очень глупо не пытаться узнать, откуда человек пришел и что он делал раньше… И тем не менее, я не дурак. Я просто не хочу спрашивать. Не потому, что мне все равно, а потому, что ты не готова рассказать. Не думай сейчас ни о чем. Ты – живая принцесса, а не мертвая женщина. Просто живи. Живи, ладно… Несколько долгих секунд она стояла, закрыв глаза и запрокинув голову, чтобы не дать пролиться непрошеным слезам. А потом, судорожно вздохнув, прислонилась лбом к его плечу, чтобы прошептать: «Я пытаюсь». И вдруг – отстраняясь, отталкивая обеими руками: - Иди. Вода остывает. Он молча кивнул… и ушел. На этот раз без баловства и ребячества. Ди какое-то время стояла, безвольно уронив руки и глядя в темноту: накатившая вновь тянущая подсердечная тоска, круто замешанная на безысходности, без Джи уходить не хотела. Оказавшийся не таким уж простым парень из латинского квартала каким-то непостижимым образом умел разгонять обступавший ее беспросветный мрак одним своим присутствием. Он был как мощный маяк на берегу, свет которого виден в любой шторм и в любой же шторм остается на месте, обозначая вход в безопасную гавань… Размышляя, она машинально сняла обувь и одежду и шагнула в теплую пенную воду, ласковое прикосновение которой просто валило с ног, заставляя натруженные мышцы расслабиться. Глаза закрывались сами собой, и Ди, боясь уснуть, ухватилась руками за прохладные эмалированные края. Мысли текли медленно и лениво, но не становились от этого более легкими и светлыми… Семья Джи… Еще одна семья, объединившая разных по характеру, возрасту и интеллекту людей. Семья, в которой каждый по мере сил заботился обо всех и все – о каждом. Семья, которой у нее никогда не было; частью которой быть она просто не умела… Да, Система* не бросала таких детей, как она, на произвол судьбы. Но то, как она их «спасала», не было ли во сто крат хуже?.. Ди вспомнила, как еще подростком искренне жалела о том, что не угодила в какой-нибудь монастырский приют: там жили одни и те же дети, которых учили и воспитывали одни и те же взрослые – люди, к которым можно было бы привязаться, с которыми можно было бы ссориться или дружить, к которым можно было бы испытывать обычные человеческие чувства… Но ей не повезло. Восемь лет она переходила из семьи в семью, из дома в дом, теряя счет лицам, именам, адресам. Переходила, чтобы снова и снова пытаться привыкнуть, понравиться, сродниться… а потом с чудовищной болью – с мукой, с кровью, с мясом - отдирать себя от тех, к кому успела привязаться… Месяц, полгода, год. Год – самый долгий срок, который она провела с теми людьми. Попади она к ним хотя бы на полгода раньше – смогла бы по-настоящему полюбить их, считать их родными… Но было уже поздно. К тому времени ее рациональный и недюжинный ум уже все просчитал, проанализировал и сделал выводы. Раз за разом боль расставания притуплялась, день ото дня угасала потребность найти близких людей в очередной семейной паре, снова и снова ее аналитический ум суммировал горький опыт, подтверждая собственную теорию. До тех пор, пока она не решила про себя, что все это не имеет смысла, что куда проще будет ни к кому и ни к чему не привязываться. С четырнадцати лет она перестала пытаться сделать что-либо своим – личным, дорогим и уютным. Она не испытывала потребности украшать свою комнату милыми безделушками, считала глупым заводить дневники, альбомы и странички в социальных сетях, не стремилась выразить свою индивидуальность в одежде или каком-либо хобби. Она перестала пытаться стать кому-то близкой и отвергала попытки к сближению приемных родителей и сверстников. Просто потому, что не видела в этом никакого смысла. В пятнадцать она поставила себе ясную цель и шла к ней с невероятным упорством. Самостоятельность и самодостаточность стали ее девизом и образом жизни. Ей больше не нужны были ни дом, ни семья, ни какие-либо отношения. После шестнадцати она не прилагала усилий, чтобы где-нибудь прижиться. Приходила в очередной дом и уходила из него как квартирант: ничему не радуясь, ни о чем не сожалея, точно зная, что всему этому в ее жизни просто нет места, прилагая все усилия только и исключительно к учебе. Она точно знала, в какой отрасли ее целеустремленность, решительность, жесткость, хладнокровие и логический склад ума будут оценены по достоинству и позволят сделать карьеру. Восемнадцать. При ее тестовых баллах поступить в Университет Джорджии не составило труда. Однако научные программы ее мало интересовали. Главным было наличие юридического факультета и курсы вневойсковой подготовки офицеров резерва. Это была ее стихия: дисциплина, субординация, ясные цели и задачи… и никаких сантиментов. У нее не было ни друзей, ни подруг – только сослуживцы, вышестоящие и подчиненные. У нее не было своего дома – только комната в кампусе. У нее не было мечты – только амбициозные перспективные планы. Они и привели ее туда, куда она стремилась – в полицейскую академию. Двадцать два года. Три с половиной месяца – и цель наконец достигнута: она сержант департамента полиции Атланты. Форма, шевроны, значок, табельное оружие, хорошая зарплата, социальный пакет. Много власти и еще больше ответственности. Два года напряженной работы, тщательно продуманная программа профилактики тяжких преступлений, за год давшая высокий показатель эффективности. Несколько успешных совместных с ФБР и отделом по борьбе с наркотиками операций, наградная лента за службу, чин лейтенанта и руководство одним из отделов территориального бюро. Двадцать четыре. Все позади: Система, учеба, годы каторжного труда. Наконец свободна, независима и обеспечена. Можно даже позволить себе собственное жилье… Но вместо покупки она предпочла снять квартиру на неопределенный срок. Не слишком большую – просто не привыкла, – но и не слишком маленькую: все же хочется воздуха и свободного пространства. Светлую, обставленную в духе минимализма, столь близкого ее спартанской душе. Оформление документов, договор аренды, нотариус… И вот он, собственный «дом», в котором она сама себе хозяйка. В котором можно делать все, что душе угодно, или не делать вообще ничего. В котором в нерабочие дни можно валяться в постели до обеда, читая книгу, а в будни вечером посидеть у телевизора с банкой холодного пива. Когда захочется, можно забраться в ванну с морской солью и ароматной пеной, а если не захочется, ограничиться душем. Можно в свое удовольствие приготовить фаршированную индейку, а можно просто выпить чашку черного кофе с тостом… Можно. Но вдруг оказалось, что уже не нужно. Что она попросту не умеет хотеть чего-то еще, кроме уже имеющегося. Не умеет жить как-то иначе. И вот, как всегда, в шесть – подъем, стакан теплой воды, утренняя пробежка, прохладный душ, завтрак. Публичная библиотека, штудирование специальной литературы, конспекты. Потом – тир и обед. Два обязательных часа пешей прогулки по городу. Спортивный зал: разминка, тренажеры, кикбоксинг, работа с тонфой. Душ, вечерний стакан молока, книга. В десять – отбой: с утра заступать на дежурство… Она даже собаку не смогла завести: боялась привязаться к животному… Вспомнив все это, как наяву, женщина внутренне содрогнулась: вот так, со стороны, ее жизнь выглядела холодной, пустой и однообразной. Пока однажды в ней не появился совсем особенный мужчина, ставший чем-то гораздо большим, чем сослуживец, командир, друг… Но даже тогда она не решилась позволить себе потерять голову и пойти на поводу у иррациональных чувств. Не впустила его в свое сердце полностью. Может, и к лучшему, потому что даже так потерять его было очень больно… Это случилось уже после того, как мир сошел с ума. А потом у нее осталось только одно сокровище и один оплот – Грейди Мемориал, в который она привела своих оставшихся в живых людей, в котором взяла под свое покровительство тех, кто там еще оставался, который всеми силами пыталась сохранить. Зачем?.. Может быть, затем, чтобы сберечь хотя бы крохотный кусочек прежнего логичного, рационального и объяснимого мира? Не потому ли, что ее просто до безумия пугала новая реальность, диктовавшая свои законы и правила, свои новые ценности. В ней не было места ни логике, ни прогнозированию, ни самой Доун Лернер - ребенку, угодившему когда-то в жернова Системы и, в конце концов, ставшему ее частью. Все эти два долгих года она была всего лишь чокнутой шестеренкой уже не существующего механизма, которая самонадеянно решила, что если она продолжит вращаться, то все вернется на круги своя… Она не желала верить, что Система рухнула, что прочнее и надежнее нее оказались Семья и ее непонятные лейтенанту Лернер законы. Ничего удивительного в том, что «шестеренка», не выдержав, просто раскололась на сотню никчемных осколков. Ничего удивительного в том, что Доун все-таки погибла. Погибла в тот самый миг, когда Сантраст Плаза, словно провалившись в иную вселенную, превратилась в захваченный злыми духами-людоедами хрустальный замок… Скрип двери и звук шагов вывели ее из состояния тоскливой задумчивости. Вообще-то, нормальной человеческой реакцией было бы желание открыть хотя бы один глаз. Хоть чуть-чуть. Из чистого любопытства… Любопытство, как ни странно, наличествовало. Не было сил пойти у него на поводу. А потому Ди продолжала сидеть с закрытыми глазами, слушая, словно сквозь сон, легкое постукивание подошв стянутых с ног кроссовок, тихое позвякивание пряжки ремня, шорох плотной ткани. Слушала и продолжала плыть по течению собственных мыслей… В том заколдованном дворце имело значение лишь одно – живой ты или мертвый, и отличить одно от другого было, в сущности, не так уж сложно. Мертвые не умеют выбирать между черным и белым, между добром и злом. Они не умеют чувствовать боль и страх, наслаждение и радость. Они не умеют любить и быть преданными своим друзьям. Они холодны, как зимний ветер, и бесстрастны, как гильотина. Двенадцать лет заколдованная юная принцесса Ди провела в летаргическом сне. Еще два часа назад она была на грани смерти… До той самой минуты, когда в эту безнадежно-мрачную, жуткую сказку совершенно случайно – или все-таки не совсем? - вломился веселый простак с городской окраины. С монтировкой и пистолетом, в магазине которого оставался один-единственный патрон… Она не стала открывать глаз, даже услышав всплеск и почувствовав движение воды: просто чтобы не смущать его. Она лишь лениво согнула ноги в коленях и чуть подвинулась, давая ему место напротив. И только ощутив, что вода поднялась до подмышек, медленно подняла веки. Красивые плечи. Широкие. Сильные и прямые. Как и шея. Судя по литым пластам грудных мышц, ни грамма лишнего жира. Красивые мускулистые руки. Затейливая татуировка, опоясывающая левый бицепс. Дешевенькая цепочка с католическим крестиком по-прежнему висит на груди… Глаза темные и блестящие, как антрацит. Эти глаза смогли увидеть сказку даже среди инфернального кошмара, а отражавшаяся в них душа сумела в эту сказку искренне поверить. Может, именно поэтому последняя пуля все-таки верно выбрала цель, сыграв роль Судьбы? Может, весь смысл случившегося в том, чтобы научиться, как он, верить в эту сказку и решиться прожить ее до конца – хоть горького, хоть счастливого?.. - Я думал, ты уснула… А темные глаза продолжают откровенно разглядывать, даже не слишком скрывая червовый интерес. Впрочем, у него и это получается как-то по-доброму и совсем не пошло… Может, потому что в осторожных движениях кроется не расчет, а смущение, а во взгляде – не жадность, а восхищение?.. Откуда же ты взялся, el chico de Barrio Latino (парень из латинского квартала)?.. - Почти, - слабо улыбнулась она. – Ты видел, что у тебя кровь в волосах?.. - Нет… Где? – удивился Джи, вскидывая руку и проводя ладонью по голове от лба к затылку. - Не там, - усмехнулась она. – Знаешь, ты помог мне честно и благородно, так что теперь моя очередь. Повернись-ка, chico… Он аккуратно, чтобы случайно не толкнуть ее, повернулся, и медленно, словно боясь вспугнуть, выдохнул, опираясь спиной на ее голени, запрокидывая голову, закрывая глаза, замирая от легкого прикосновения ее пальцев. Не видя, как женщина улыбается, почти ласкающими движениями промывая его сплетенные в добрый десяток тонких тугих косичек волосы. Это было так приятно, что тело, казалось, начало плавиться и растекаться, точно мороженое в жаркий день. Неумолимо клонило в сон, время будто остановилось, и стало уже как-то не важно, случится ли сегодня еще что-нибудь или нет. Для счастья хватило уже того, что вот она, la hermosa princesa (прекрасная принцесса), так умопомрачительно близко; что округлые и теплые ее колени упираются ему в лопатки; что там, в воде, под переливающейся на поверхности пеной, его ладони лежат прямо на ее узких, изящных ступнях с такими маленькими, забавными на ощупь пальчиками… - Что ты делаешь, el muchacho?.. Джи попытался еще больше запрокинуть голову, чтобы увидеть выражение лица, с которым она это сказала, но в поле зрения попали только ее глаза, и в них, вопреки тону, не было ни капли удивления. Они улыбались ему, как ребенку, не вовремя затеявшему игру. - Нельзя, да? – вздохнул Джи, убирая руки и садясь. - Ну-у… - она нахмурилась, - вообще-то целью было мытье… - И все?.. – скроив горестную мину и умоляюще глядя через плечо, проворчал он. - И все, - заявила женщина. – Кстати, голова у тебя теперь чистая. - Жаль… Я думал, ты еще и спину потрешь… - Она тоже, между прочим, чистая, - фыркнула Ди, легонько толкнув его в плечи. - Нет, грязная, - неудержимо расплываясь в улыбке, возразил парень. – Я взмок, как конь. Крушить вазоны монтировкой – это, я тебе скажу, та еще работенка!.. Ди в изнеможении закатила глаза: - Мочалку дай! - Она утонула, - обрадованно сообщил Джи, пытаясь повернуться. – А если я начну ее искать… Его руки красноречиво зашарили по дну, то и дело натыкаясь на ее ноги. Ди тут же шлепнула по этим рукам, подняв фонтан брызг: - Немедленно прекрати хватать меня за ноги! - Я думал, это мочалка… Задохнувшись больше от смеха, чем от возмущения, Ди плеснула ему в лицо изрядную горсть мыльной воды: - Ты, hombre desvergonzado (бесстыдник), хочешь сказать, что мои ноги настолько волосаты, что похожи на мочалку?!. - Нет! Что ты?! – испуганно замахав руками, открестился от греха Джи и тут же снова попытался пощупать ее ноги. – Они у тебя гладкие и нежные… Влажный шлепок по затылку заставил его прикусить язык и убрать руки. - Ну ты и наглец! А еще говорил, что скромный парень! Да рядом с тобой Казанова отдыхает!.. - Ух ты! – восхищенно выдохнул он. – Класс! Крутой комплимент… Я заценю… Если спину потрешь. - О Господи! – взмолилась женщина. – Мочалка где?! - Да фиг ее знает, - прыснул Джи. – А руками - слабо?.. - Джи, ну хватит, перестань… На «слабо» я все равно не поведусь. Он вдруг, опираясь на руку, развернулся к ней и заглянул в лицо – пытливо, серьезно… и немного жалобно. - Ди… Я тебе совсем не нравлюсь?.. Она смотрела на него и молчала. Потому что сама не знала ответа на этот вопрос. А во влажной глубине его черных глаз нетерпеливо ждала ответа стремящаяся воплотить себя в реальности сказка, и Ди вдруг ясно поняла, что это – развилка. Момент истины, когда дьявол спит, бог улыбается, а в руках человека на несколько коротких мгновений оказывается его собственная судьба, и можно самому выбрать, кем и чем ты станешь в будущем. Секунды таяли, уходя в вечность, а она все никак не могла решиться дать хоть какой-то ответ. Время прозрачными каплями стекало по коже двух людей, падая в мутную воду прошлого, которой неизбежно суждено кануть в Лету. Которую они могут просто вылить и забыть – вместе… Мгновение истекало: Господь печально вздохнул, а дьявол потянулся, просыпаясь… И в этот миг, смущенно отводя глаза, она, наконец, тихо произнесла: - Eres un buen muchacho, Ji… (Ты славный парень, Джи...) Он вдруг обессиленно опустил голову, кусая губы… а потом снова взглянул ей в лицо: - Я понимаю… Обычно так говорят, когда хотят сказать «но». Но у тебя кто-то есть, да?.. Она закрыла глаза, пытаясь представить на его месте другого мужчину: там, в хрустальном замке, с монтировкой в руке; в салоне машины, осторожно вытирающим кровь с ее лица; здесь, в этом доме, в этой ванне, положившим голову на ее колени… И, горько усмехнувшись, отрицательно покачала головой: - Нет. - Тогда в чем же твое «но»? Она скользнула взглядом по его лицу. Напряженно сведенные черные брови, прямой арабский нос, вопросительно приоткрытые полные африканские губы, оттененные темной полоской усов, упрямая твердая челюсть, подчеркнутая, точно углем, аккуратной испанской бородкой… Ждет. Волнуется, покусывая нижнюю губу изнутри… Ди подумала еще секунду и негромко, как можно более мягко произнесла: - Но невозможно узнать человека за пару часов… Он замер на миг, а потом, уронив голову, шумно выдохнул: - Уфф… Как же ты меня напугала, chica! Я уже черт знает что подумал… - и снова в глазах пляшут веселые чертенята. – Не вопрос! Приглашаю тебя на ужин при свечах. Ты согласна? - Отказаться – значит остаться голодной?.. - Конечно, нет! – весело рассмеялся Джи. – Но что за радость есть в одиночку посреди ночи? Кухни следует разорять в преступном сговоре. Ты уже была копом. Теперь побудь немного una chica mala (плохой девчонкой). - Ладно, - улыбнулась она. – Согласна. Выметайся из моей ванны и вали готовить ужин и свечи. - Уже бегу! – он схватился было за бортики ванны, собираясь вставать, но тут же вновь обернулся и, ткнув в нее пальцем, напутственно проворчал: - Глаза закрой. Ты же помнишь: я стесняюсь… Ди, смеясь, закрыла руками глаза и просидела так минуты две, слушая какую-то незатейливую испанскую песенку, которую он мурлыкал себе под нос, обозначая свое присутствие. Потом, нагнувшись над ванной, отвел ее ладони от лица, почти обняв, почти коснувшись губами ее щеки. - Не усни тут, ладно, chica… Я скоро приду за тобой. Проводив его взглядом и дождавшись, когда за ним закроется дверь, Ди выбралась из ванны и, одеваясь, обнаружила, что мужчина был прав: его одежда по росту пришлась ей почти впору. Только майка была немного великовата, но она быстро решила эту проблему, завязав ее узлом на животе. Посмотрела в висящее в простенке зеркало… и увидела совершенно незнакомую женщину – стройную, подвижную, непонятно от чего разрумянившуюся, с блестящими серо-зелеными глазами, - которая больше походила на pandillero*, чем на лейтенанта полиции. Одно было совершенно неправильно – прическа… Ди усмехнулась и, распутав узел, энергично тряхнула головой. Еще влажные волосы рассыпались по плечам и спине, завиваясь на концах крупными кольцами, обрамляя узкое лицо темным ореолом, придавая ее новому облику некую завершенность. Она еще раз оглядела себя со всех сторон, улыбнулась и, сложив грязную одежду в таз, призадумалась, где бы ее оставить так, чтобы не мозолила глаза здешним обитателям, но и не оказалась по недоразумению выброшенной в мусорный бак. За этими раздумьями ее и застал вернувшийся Гильермо. И, конечно, не смог оставить увиденное без комментария, удивленно присвистнув: - Вот это да!.. Да ты еще красивее, чем мне казалось!.. Черт! Глазам не верю… Похоже, я вовсе не прогадал, пригласив такую роскошную женщину на ужин. Она откровенно смутилась и, поставив таз на табуретку возле ванны, не знала, куда девать руки: привычный для Доун Лернер форменный ремень лежал в куче грязной одежды, а нож она засунула за голенище высокого ботинка… Словно почувствовав одолевавшую ее неловкость, Джи подхватил с пола лампу, взял растерявшуюся женщину за руку и потянул за собой, проворчав: - Оставь все это, chica. Завтра уберем. Там ужин остывает… Шагая за ним по темному, освещаемому лишь слабым желтоватым светом керосиновой лампы коридору, она ощущала себя необычайно легкой и словно бы пустой. Словно все, что было до этой ночи, случилось не с ней и не в этой жизни. Как будто она впервые осознала себя лишь в ту минуту, когда этот парень вот так же вел ее за руку через пустую подземную стоянку в Сантраст Плаза… Остановившись перед одной из многочисленных дверей, Джи вдруг повернулся к ней и, заговорщицки подмигнув, прошептал: - Закрой глаза, chica. Не бойся, ты не споткнешься. Я буду вести тебя. Ди обреченно вздохнула и, протянув ему и вторую руку, закрыла глаза. - Сюда. Иди сюда. Осторожно… Звук открываемой двери, шаг, другой, третий… Потом поворот и еще пара шагов. Широкие мужские ладони отпустили ее запястья и легли на плечи, поворачивая… Теплое дыхание - возле самого уха. И вкрадчивый шепот: «Открой глаза». Она открыла… и замерла в изумлении. Джи не солгал. Тут действительно были свечи. Они стояли на столе и на полу, на стульях, полках и подоконнике – большие и маленькие, плоские и высокие, разноцветные и просто белые. Их яркие язычки трепетали, словно маленькие огненные бабочки, а вместе с ними трепетали и танцевали тени на стенах и потолке. И пусть на столе стояли всего лишь две обыкновенные фаянсовые тарелки да лежали несколько ломтей хлеба, зато между ними высилась настоящая хрустальная ваза, в которой, распространяя сладкий, пряный аромат, смешивавшийся с запахом горячего воска, красовались три белые садовые лилии. Ди вдруг почувствовала, что на глаза наворачиваются слезы. Сказка, которой она доверилась, сделав свой выбор всего несколько минут назад, уже отвечала ей добром на добро, рассыпая первые бесценные дары… - Боже мой… Джи, где ты их взял?.. Как? Когда?.. Он хитро улыбнулся, а потом с театральной грустью вздохнул: - Ты, конечно, не поверишь, если я скажу, что быстренько смотался в тридевятое королевство, победив по дороге дракона, великана-людоеда и парочку адских псов, и разорил волшебный цветник злого колдуна?.. Нет?.. Так я и знал… Но она вдруг шагнула к нему и, сплетая пальцы с его пальцами, уткнулась лбом в плечо. - Поверю… Удивленный ее ответом, Джи не нашелся, что сказать. Только крепче сжал ее тонкие пальцы, прижавшись щекой к влажным еще волосам. Так и стоял, почти не дыша, пока она сама не подняла голову и не отстранилась слегка, чтобы с просительной улыбкой сказать: - Ты пригласишь меня за стол? - Конечно, la belleza*! И даже стул тебе отодвину, как в ресторане, – спохватился он. И тут же сделал то, что сказал. А Ди, садясь и подвигая к себе полную тарелку, вдруг подумала, что все эти несколько часов, которые они провели вместе, его слова ни разу не разошлись с делом. И, как ни странно, это не удивляло. Удивляло то, что все это время он был разным: одновременно решительным и мягким, нахальным и застенчивым, грубоватым и заботливым, настойчивым и ласковым… Он мог дурачиться и смущаться, как мальчишка; мог действовать смело и напористо, как настоящий боец; мог заботиться о других людях и в то же время направлять их, как лидер… Необычайный человек, в характере которого было столько всего, что каждая новая ситуация, точно калейдоскоп, открывала новую комбинацию граней… Размышляя, она не слишком обращала внимание на вкус теплого варева, по большей части разглядывая сидевшего напротив молодого мужчину. Тем более, что горящие свечи были гораздо ярче старой керосиновой лампы… Явно не старше тридцати. Мулат, в котором, похоже, поровну испанской, африканской и арабской крови. Смуглый, невысокий и гибкий, из-за просторной одежды выглядящий более коренастым, чем есть на самом деле. Подвижный как ртуть, с характерными жестами уличного танцора. Курчавые черные волосы, отросшие до плеч, заплетены в тугие плотные косички - от высокого выпуклого лба до затылка, - повторяя любимую многими черными рэперами прическу. Темные, блестящие как маслины, миндалевидные глаза смотрят с лукавым прищуром из-под густых, плавно изогнутых бровей. Типичный латинос… И в то же время единственный в своем роде. Хотя бы этой своей необъяснимой способностью верить в лучшее, смешивать в единое целое сказку и реальную жизнь, умением видеть в собственной бабушке сивиллу, а в неизвестной, непонятно откуда взявшейся женщине – заколдованную принцессу, которую можно спасти и избавить от проклятия - нет, вовсе не единственным поцелуем, ибо это слишком просто, - но искренней заботой и… любовью?.. Кстати, о любви… Любовь с первого взгляда – глупость несусветная. Желание, влечение, симпатия – что угодно, только не любовь. Да и что он увидел этим первым взглядом? Жуткую кровавую маску вышедшего на тропу войны каннибала. Лишь смыв эту кошмарную личину, разглядел человеческое лицо, но это был уже второй взгляд… Боже, какая чушь!.. Задумавшись, она слишком поздно заметила, что Джи, отложив в сторону ложку, пристально на нее смотрит. Так смотрит взрослый на ребенка, в руки которого попала бабочка: порадуется и отпустит или крылышки оборвет?.. Из черных глаз, в которых пляшут крохотные золотые блики, смотрит на нее сказка: примешь или отвергнешь?.. Сердце вдруг сжалось так болезненно, что дыхание прервалось коротким всхлипом… «Женщина по имени Ди, женщина из ниоткуда, о чем ты думаешь?! Ты получила невиданный, царский дар… Просто возьми его с благодарностью, не размышляя, когда и чем придется заплатить…» На несколько коротких секунд она будто провалилась из реальности в бездонную черную дыру, тут же вернувшись - от теплого прикосновения. Джи сидел на корточках возле ее стула, держа ее за руки и обеспокоенно заглядывая в лицо. - Что с тобой, принцесса? Тебе плохо? Ты так побледнела… - и тут же, с ухмылочкой, пряча прорвавшееся волнение: - Если это из-за супа, я Мигелю голову оторву… - Не надо, - улыбка никак не получалась и, наверное, выглядела жалкой, - просто устала… - Ужин не задался, - огорченно констатировал Джи, поднимаясь. – Жаль… Эта комната теперь твоя, а мне пора… Отдыхай. Но прежде давай погасим свечи… И неторопливо пошел по комнате, гася пальцами пытающиеся ускользнуть язычки пламени. Ди сидела за столом, обхватив руками голову, смотрела, как один за другим тают в темноте огоньки, напоследок исходя тонкими змеящимися струйками дыма, и чувствовала, как вместе с захватывающей комнату темнотой в ее тело снова проникают длинные острые когти безысходной тоски. Они садистски медленно входили между ребер, скребли по главным жилам леденящим холодом; неспешно поворачиваясь, пытались сгрести то неосязаемое, не имеющее названия, что прячется у каждого живого человека где-то под диафрагмой, тянущей болью предупреждая о надвигающейся беде или опасности… Она не дала этим острым когтям сомкнуться. Когда осталось всего две свечи, стоящие рядом на комоде и отчаянно тянущиеся друг к другу огненными ладошками, Ди резко поднялась и в два шага оказавшись рядом, остановила его руку, стиснув запястье. - Не надо… Пусть горят. Он медленно перевел взгляд с ее руки, обхватившей кисть, на свечи, а потом – на ее лицо. - Они растают, принцесса. - Я не хочу остаться одна в темноте… - Ты не одна. Черные глаза с золотым огнем в глубине смотрят так ласково и понимающе… Теплые ладони, непонятно когда успевшие улечься на талию, согревают обнаженную полоску кожи между майкой и брюками. От смуглого тела под распахнутыми полами рубашки тянет мягким теплом. Чтобы почувствовать, надо лишь податься вперед на полшага, лишь прикоснуться пальцами… Совпадение так идеально, что ни ей, ни ему не надо ни приподниматься на цыпочки, ни склонять голову. Оно так естественно, что губы встречаются сами собой, без ошибок и неловкости. И те, и другие – горячие, чуткие и бережные, ласковые и чуть-чуть неуверенные, стремящиеся уловить, почувствовать, что нужно тому, другому, который, в сущности, пока еще - неразгаданная загадка… - Yo te miro, se me corta la respiración*… Я смотрю на тебя, и у меня перехватывает дыхание... Долгий поцелуй… Такой долгий, что в груди занимается тлеющий жар, на котором, срываясь в бешеный ритм сальсы, плавится сердце. Такой сладкий, что ноги слабеют и подкашиваются, и становится просто необходимо прислониться к тому, другому, чтобы не упасть, чтобы остановить мир, водопадом низвергающийся в небытие… Прикоснуться пальцами и ладонями, чтобы почувствовать нетерпеливую дрожь сильного тела, чтобы позволить его рукам сомкнуться еще теснее. По кошачьи прогнуть спину, чтобы дать им почти беспрепятственно проникнуть под одежду и чувствовать, с каким трепетом и восхищением они скользят по гладкой коже, читая на ощупь игру мышц и плавные изгибы… Дать своим пальцам ощутить почти мраморную твердость широких плеч и словно бы вылитой из жаркой меди груди. Отодвинуть, столкнуть с них легкую ткань рубашки. Заглянуть в глаза и увидеть в них все сразу: волнение, нетерпение, желание, нежность, благодарность, восхищение, смятение… - Yo quiero estar contigo, vivir contigo… Я хочу быть с тобой, прожить с тобой… И чуть пригасить эту бурю прикосновением пальцев к густым бровям и высоким выступающим скулам; выпить ее мягким и нежным поцелуем. А потом позволить ему медленно, словно любуясь, словно открывая бесценный подарок, стянуть с себя майку. Вцепиться в его плечи, потому что ноги вдруг окончательно предают, когда эти мягкие губы обхватывают темную горошинку соска, а язык ошеломляюще смело играет с ней, заставляя вздрагивать и кусать губы, чтобы подавить рвущийся из горла стон; вынуждая какие-то туго натянутые внутри живота нити вибрировать и петь, точно струны испанской гитары… - Ese fuego por dentro me está enloqueciendo me va saturando… Этот огонь внутри сводит меня с ума, переполняет меня... Целиком погрузившись в потрясающую симфонию пьянящих ощущений, вдруг осознать себя лежащей на чем-то мягком и бархатистом… И увидеть мерцающий блеск цепочки на его груди, когда он, стоя на коленях, снимает с ее ног ботинки – так, словно это хрупкие хрустальные башмачки. И задыхаться от щекочущего горло смеха и заставляющего таять удовольствия, когда он вдруг начинает целовать пальчики и ступни, наитием каким-то безошибочно находя те самые места, прикосновение к которым сводят с ума, срабатывая, как слабые разряды тока… - Yo quiero estar contigo… tener contigo una noche loca con tremenda loca… Я хочу быть с тобой… Хочу провести с тобой безумную ночь... И тогда она вздрагивает и, схватив его запястья, жадно тянет к себе, точно умоляя быть еще ближе - предельно близко - и уже сама без глупого смущения выворачиваясь из спортивных брюк, будто змея – из старой, давно отжившей свое кожи. Ей почему-то тепло, уютно и безумно приятно только так: когда его руки и губы повсюду – беспрепятственно, нежно и так естественно, словно ее белое, гибкое тело изначально создано только для них. Для него одного. Такого locito desesperado, способного найти и разбудить принцессу среди руин одинокой женской души… Она не знает, что будет завтра, и будет ли это «завтра» вообще. Просто не хочет знать, потому что сейчас, здесь, с нею – он. Тот, которому впервые хочется отдать всю безграничную невостребованную нежность, весь жар сердца, всю страсть и все доверие… - Me gustaría que la noche no terminó… Я хочу, чтобы эта ночь не кончалась... И она раскрывается, словно белая лилия, источающая сладкий и пряный, кружащий голову аромат, даря ему всю ласку и всю бездонную глубину желания. Перехватывая инициативу, покрывает то трепетными, то страстными поцелуями смуглую кожу мужчины от крепкой шеи до напряженного поджарого живота – твердого, как ясеневая доска. Ее ловкие и сильные пальцы за пару секунд расправляются с замысловатой пряжкой ремня, плотно перехватывающего гибкий торс на ладонь ниже талии, и с молнией брюк. А потом медленно, будто дразня, сжимают ткань, комкая ее в горстях, стаскивая куда-то вниз… Она смотрит зачарованно и жадно, потому что густая пена в ванне многое не позволила увидеть каких-то полчаса назад. Лаская взглядом, прикосновениями губ и рук; высекая в нем, и без того горячем, яркие искры безумного желания… - Este fuego interior me vuelve loca… No puedo… Этот огонь внутри сводит меня с ума… Я больше не могу… И, наигравшись всласть, позволяет обезумевшему, рычащему зверю себя опрокинуть, потому что не страшится ни его буйной силы, ни его огня, ни его страсти. Потому что просто по-настоящему умрет, если прямо сейчас не получит эту его кипучую, прячущуюся то за дурашливостью, то за серьёзностью, то за бесшабашностью жизненную силу, рожденную безоглядной верой в предопределенность счастья… Она дрожит, изгибается и стонет, вскрикивает и плачет, принимая ее, потому что все ее существо разрывается от захлестнувшего шторма эмоций, от избытка любви и нежности, пульсирующими ослепительными вспышками изливающихся в нее… Это ли не сказка, это ли не чудо?.. Чтобы сломать проклятие одиночества, оказались не нужны ни заклинания, ни колдовские зелья брухо, ни могучая сила молитвы. Был нужен человек. Один. Единственный. Родившийся когда-то только для нее, сумевший узнать в ледяной, покрытой холодной мертвой кровью la hana* ту самую принцессу, что была обещана ему с детства доброй старой феей с черными птичьими глазами… «Yo quiero estar contigo, vivir contigo, Bailar contigo, tener contigo Una noche loca, una noche loca. Ay besar tu boca, y besar tu boca. Yo quiero estar contigo, vivir contigo, Bailar contigo, tener contigo Una noche loca con tremenda loca. Bailando amor Bailando amor Es que se me va el dolor». "Я хочу побыть с тобой, прожить с тобой, Станцевать с тобой, провести с тобой Безумную ночь, безумную ночь. Поцеловать тебя в губы, поцеловать тебя в губы. Я хочу побыть с тобой, прожить с тобой, Станцевать с тобой, провести с тобой Безумную ночь и испытать истинное блаженство. С танцем, любимая, С танцем, любимая, Уходит моя боль". И, уже обессиленно млея и плавясь в теплых и крепких объятиях, под легкими поцелуями, ласкающими шею и плечи, впервые в жизни чувствуя себя по-настоящему цельной, сонно прошептала в темноту, впущенную наконец в комнату догоревшей парой свечей: - Что сказала тебе твоя бабушка там, во дворе?.. Джи уперся лбом в ее затылок и тихо шепнул: - Чтобы я дал тебе то, чего у тебя никогда не было. Она шевельнулась, еще теснее прижимая к себе его руки, почти засыпая, ощущая всей спиной его все еще горячее тело: - Меня никто не приглашал на ужин… И никто не дарил мне цветов… Он едва слышно хмыкнул и тут же прижался губами к ее плечу, живым теплым мрамором белеющему в темноте. - La niña tonta*… У тебя никогда не было близких. Никогда… - и еще тише, выдыхая в трогательную ямочку под ключицей: - Теперь есть. Ты не одна, princesa… * двенадцатигаллоновая – приблизительно 50-литровая * Святому Антонию Великому – один из первых христианских святых, известный своим противостоянием дьявольским искушениям и считающийся начинателем монашества * «Rabia» - (исп.) «Бешеные» - название уличной банды * un niño – (исп.) пацан *Система - имеется ввиду американская система усыновления сирот, при которой дети воспитываются не в детских домах, а в фостерных семьях * pandillero – (исп.) гангстер, бандит * la belleza – (исп.) красавица * Yo te miro, se me corta la respiración – (исп.) Я смотрю на тебя, и у меня перехватывает дыхание. (Здесь и далее - строки из песни Энрике Иглесиаса «Bailando») *la hana - (исп.) дух в женском обличье, который может быть как злым, так и добрым * La niña tonta – (исп.) глупая девочка