Обратная сторона

      Ключи выпали из разом ослабевших пальцев, гулко звякнув о бетонный пол. Сердце Кибома отчаянно заколотилось, болью отдаваясь в рёбра, по телу пробежала судорога. Цепенея от ужаса, он обернулся, сталкиваясь с тёмными как безлунная ночь глазами.       Вблизи альфа не казался таким огромным, как нарисовало воображение. Кибом был даже немного выше. За четыре года воспоминания местами истёрлись, оставив в памяти неясный образ. Но даже при внешней миниатюрности он производил пугающее впечатление, разгоняя холодок под кожей от пронизывающего насквозь взгляда.       — Я... — Кибом бы хотел сказать какую-нибудь глупость вроде «не понимаю, о чём Вы» или «Вы обознались», но не мог выдавить из себя ни звука. На этот раз притвориться идиотом не выйдет. Он не мог обознаться.       Алкоголь ослабил защитные рефлексы. В пьяном мозгу ещё всплывали ленивые мысли о побеге, но ноги потяжелели и будто приросли к полу. Знакомый запах моря обрушился на него бетонной стеной. Такой яркий, что другие на его фоне казались лишь блёклой тенью. Он овладевал изнутри, лишал воли и рассудка, грозя удушьем, и Кибом невольно коснулся шеи кончиками пальцев. Тело прошиб озноб, как тогда, в суде. Каждая клеточка отозвалась на этот запах и затрепетала.       Альфа вышел навстречу, и Кибом отступил на шаг, натыкаясь лопатками на свою дверь.       — Нет, не подходи. — Стараясь защититься, он вскинул руки, но только прижал их к груди, следя за альфой расфокусированным взглядом. — Я закричу. — Голос сел, под конец фразы скатываясь в беззвучный шепот.       Кибом блефовал, и альфа прекрасно знал это, потому что не повёлся, как ни в чём не бывало приближаясь к нему. В шаге от застывшего Кибома он опустился за ключами, а разгибаясь, повёл носом вдоль его тела. Он медленно и с наслаждением вдыхал, затягиваясь как наркоман, дорвавшийся до дозы.       — Сладко, — шепнул он, опаляя дыханием чувствительную кожу на шее.       Кибом отшатнулся, невольно вдыхая глубже. Опрометчиво. Его захлестнуло отчаяние, когда он ощутил недвусмысленное томление. Кружилась голова, и мысли ускользали.       — Это твоё. — В ладонь опустилась связка ключей. Контраст холодного металла и тёплых пальцев обжёг руку, вызывая ещё одну волну дрожи. Кибом непременно закричал бы, как грозился, если бы горло не перехватил спазм.       Он сглотнул и вскинул голову, встречаясь с непроницаемыми глазами, заполнившими всё пространство взгляда. Две неумолимо затягивающие в неизвестность чёрные дыры. И горизонт событий уже пересечён — обратной дороги нет. Кибому казалось, что альфа видит его насквозь, слышит каждую мысль, улавливает ускоряющийся ритм сердца, чует запах крови, стремительным потоком бегущей по венам. Всего его. То, что не скрыть слоями одежды. Кибом чувствовал себя даже не голым, а вывернутым наизнанку. На него часто заглядывались альфы, но ни один из них не проникал так глубоко. От этого становилось по-настоящему жутко. Как будто они настроены друг на друга.       — Ты красивый.       Комплимент прозвучал как приговор. Кибом слышал его сотни раз, но сейчас от этих слов вдоль позвоночника пробежал озноб.       И к своему ужасу он начал понимать ещё кое-что. Мозг пронзила почти паническая мысль: началось. Чёрт возьми, началось! Предательское тепло исподволь заполняло тело, постепенно вытесняя здравые мысли. Его охватила лихорадка, а на щеках горячим румянцем выступил стыд. Течка должна была прийти не раньше выходных, но его запах, видимо, ускорил процесс.       Он тоже чувствовал это. Кибом знал наверняка. Ответное желание было почти осязаемо. Оно витало в воздухе, наполняя звоном атмосферу. Кибом слышал тяжелое, шумное дыхание, срывающееся с пухлых губ; даже в приглушенном свете видел, как расширяются зрачки и раздуваются тонкие ноздри, втягивая его запах. Он чувствовал это всем телом, на каждом вдохе грудь альфы все теснее прижимала его к двери.       — Не пригласишь войти? — Голос альфы был обманчиво мягким, обволакивающим, он вводил в заблуждение, подчинял волю и лишал бдительности несчастную жертву.       «Ни за что», — хотелось ответить, но Кибом лишь скользил по нему напряженным взглядом, чувствуя, как язык присыхает к нёбу, а самоконтроль трещит по швам. Тело подрагивало в нетерпении. Пальцы невольно тянулись к оттопыренной ширинке, и Кибом готов был проклясть себя, когда альфа довольно улыбнулся, заметив, как дёрнулась его рука. Удовлетворенная улыбка стала шире, обнажив чуть выпирающие клыки. Охотник загнал добычу в угол. Кибому казалось, что его сейчас съедят живьем в один присест.       Нервы натянулись до предела. Секунды тишины тянулись долго. Секунда — кто-то вызвал лифт с первого этажа. Две — послышалось шуршание шин возле подъезда и полосы света мазнули по потолку. Три — подёрнулся кадык и позорно заурчало в животе (не стоило пить на голодный желудок). От волнения скрутило живот и сердце забилось где-то в горле. Кибом уже почти ничего не видел — в глазах помутнело. Остался только запах. Он бежал по венам и отравлял клетки, ускоряя пульс. И становилось всё очевиднее: сказать «нет» не получится — инстинкты не позволят.       Раздавшийся щелчок замка с другой стороны площадки казался оглушающим в звенящей тишине. Это было бы спасением, если бы Кибом не почуял свой собственный запах, разлившийся вокруг. Он с трудом развернулся к двери, не с первого раза попадая ключом в замочную скважину. К счастью, сосед задержался на пороге, давая ему время справиться с замком.       — Заходи. Быстро, — не глядя на альфу, бесцветно бросил Кибом.       Захлопнувшаяся за ним дверь прозвучала похоронным маршем, ознаменовав конец всему.       Из квартиры потянуло свежим воздухом, на пару секунд проясняя сознание, но легче не стало. На душе было мерзко от собственной покорности, от осознания, что он готов продать себя за свою тайну. Он выстроил прочную клетку из лжи и угодил в неё. Идеальна ловушка.       От бессилия хотелось расплакаться. И Кибом непременно так и сделал бы, но ему не дали времени. Альфа снова прижал его к двери, уже с другой стороны, развернул к себе спиной и, прильнув всем телом, уткнулся носом в его волосы на затылке. Кибома переполняли страх и желание, чтобы всё быстрее закончилось, но альфа не спешил, хотя его возбуждённая плоть отчетливо упиралась Кибому в бедро.       — Ты одуряюще пахнешь.       Кибом зажмурился и закусил губу, насилу сдерживая порыв позорно расплакаться. Слёзы унижения жгли глаза, подступали к горлу болезненным комком, но он отчаянно сдерживал их. И всё же… Кибом никогда не признался бы в этом даже самому себе, но отдалённая, годами подавляемая часть сознания ликовала. Она, эта часть, была в восторге, что этот день наконец настал.       — Но… Никак не могу понять, — вернул его к действительности слегка охрипший голос. Скорее всего, он звучал ниже от возбуждения, но Кибом слышал в нём угрозу. — От тебя пахнет кем-то еще…       Вероятно, он учуял Минхо или Тэмина. Быть может, их вместе. Не хватало их в это вмешивать. Кибом даже протрезвел, стараясь собрать растёкшиеся мозги в кучу и ответить.       — Просто знакомые.       Внутри всё заледенело, но Кибом не имел права подставлять друзей. Это придало уверенности. Он подался навстречу разгорячённому телу, пытаясь отвлечь альфу, сразу чувствуя ответное движение бёдрами и сдавленный выдох в основание шеи. Кибом вздрогнул как от холода, когда горячие ладони легли ему на талию. Твёрдые пальцы безжалостно комкали ткань дорогой рубашки, пытаясь вытащить её из-под пояса брюк. Кибома одновременно бросило в жар и леденящая дрожь пробежала по чувствительной коже. Ощутив влажное прикосновение на границе волос, он прикрыл рот рукой, подавляя желание вцепиться в ладонь зубами, чтобы заглушить рвущийся из горла постыдный испуганный вскрик.       — Нет… — Кибом перехватил жесткие руки, потянувшиеся к его ширинке.       — Расслабься. Я тебя не съем.       — Не здесь.       Кибом не помнил дорогу до спальни. Всё пространство квартиры заполнил резкий горький запах, насыщенный, заставляющий чувствовать себя безвольной куклой, послушной марионеткой. Он тяжёлым облаком висел в тёплом воздухе, плотно обволакивая всё вокруг. От такой концентрации кружилась голова и подкашивались ноги. Кровать перед глазами двоилась.       — Пожалуйста, — попросил Кибом. Голос звенел от сдерживаемых слёз. — Не тяни.       — Тебе холодно? — На плечи легли широкие ладони, слегка массируя. Альфа старался быть ласковым, что было ещё отвратительней совести Кибома. Было бы куда проще, если бы он скрутил его, изнасиловал и оставил в покое. Он же еле сдерживался, почему тогда медлил? Хотел помучить?       — Не тяни. Прошу, — повторил Кибом. Не хватало только умолять альфу взять его. Самооценка и без того была на последнем издыхании.       — Тебе нечего бояться. Ты — моя омега.       Кибом крупно вздрогнул, когда пиджак соскользнул с плеч и жесткие сухие губы прижались к шее, но больше не останавливал. Он прикрыл глаза, смиренно принимая поцелуи, превращающие кровь в лаву.       Вскоре под действием алкоголя и гормонов разум затуманился и мешающие мысли отступили. Кибом по-прежнему боялся, но страх притупился, наполняя его безразличием. Руки безвольно опустились, позволяя альфе делать с ним что угодно. Истосковавшееся по нежности тело охватило возбуждение. Оно получило то, что так давно хотело, и трепетало от каждого прикосновения; ему было глубоко безразлично, кто дарит их.       С каждым вдохом между ног становилось горячо и влажно. Кибом бы рад был совсем не дышать, но чем больше задерживал дыхание, тем большую порцию воздуха заглатывал, заполняя лёгкие до предела. Его лихорадило, на лбу и над губой выступил пот. Ки то и дело сглатывал скопившуюся слюну и облизывал пересыхающие губы. Грудь высоко вздымалась от частого, прерывистого дыхания. Низ живота налился свинцовой тяжестью. От желания становилось дурно.       Дальнейшее он помнил смутно, размытыми фрагментами. Ему всё виделось, будто во сне. Нет — в одном из своих кошмаров. Когда нет сил вырваться и повлиять на происходящее. Тело безвольное и податливое, как пластилин. И ты можешь лишь безропотно наблюдать, предвидя результат.       …Он лежал обнаженным на сбитых простынях, ёжась под откровенно оценивающим взглядом и привыкшими к полумраку глазами скользя по фигуре нависшего над ним альфы. В свете уличных фонарей отчетливо проступали его силуэт и черты лица. И глаза. Большие непроницаемо-чёрные глаза, будто зрачок полностью поглотил радужку. Они жадно скользили по его телу, глядя на него с вожделением и восторгом. Альфа любовался им, изучал, оглаживая взглядом каждый изгиб, беспрестанно шепча, как он прекрасен.       …Альфа приник лицом к его покрытой испариной коже и широко раздутыми ноздрями водил от живота к груди, к шее, по лицу и волосам, возвращался назад к животу и вёл вниз: над тазовыми костями и пахом, по бедрам, икрам, по бледным, покрытым редкими волосками ногам. Он обнюхивал его, как зверь, впитывая запах с головы до ног: с кончиков пальцев и пупка, с подбородка и под коленками… там, где он ощущался отчётливее всего.       …Кибом помнил, как стоял на четвереньках и, уткнувшись носом в сгиб локтя, тихонько поскуливал, пока жаркий язык вылизывал его везде, где мог достать. Колени разъезжались, и он наверняка упал бы, если бы крепкая рука не придерживала его под живот. Кибом жмурился до цветных пятен перед глазами и до крови кусал губы, судорожно сжимая в кулаке краешек одеяла. Тело горело, руки готовы были сорваться и ласкать себя, потому что мало; шире разводил ноги и ёрзал под вжимающим его в матрац сильным телом, стараясь усилить контакт. Не в силах сдержаться, он вцепился зубами в собственное запястье. Жар наполнял лёгкие, затрудняя дыхание, но пока Кибом был в силах что-то говорить, пока инстинкты окончательно не отшибли способность здраво мыслить, он продолжал сорвано повторять: «Только без сцепки. Пожалуйста, без сцепки…»       Стыдно от того, насколько было хорошо. Кибом проклинал себя за то, что делал, но как бы грудь не распирало от презрения к себе, именно в эти минуты он чувствовал себя как никогда целостным.       Прошла вечность, когда не осталось ничего кроме сбитого дыхания и стука сердца по барабанным перепонкам. Контроль ускользнул, глаза подёрнулись дымкой, и сознание провалилось в спасительную пустоту.

***

      Очнулся Кибом от нежных прикосновений к шее и чувствительной коже за ухом. Сознание прояснялось медленно, и понимание происходящего пришло не сразу, но как только ноздрей коснулся немного животный мускусный запах, Кибома как лавиной накрыло. Тело сковало липкое оцепенение, волна страха и отвращения поднялась в груди. Замутнённый возбуждением взгляд прояснился.       Он лежал на боку, едва прикрытый простынёй. По потолку уже ползали первые розоватые блики рассвета. Уловив движение за спиной, Кибом съёжился, подтягивая колени к животу, и уткнулся в подушку. Его душили слезы, но он давил в себе эти позывы что было сил, не позволяя расплакаться в его присутствии.       Плеча коснулось тёплое дыхание, и Кибом натянул простыню выше, стараясь увернуться от рассыпающих мурашки по коже поцелуев. Это было слишком.       — Хватит. — Губы едва шевельнулись. На голос сил не осталось. — Уйди. Прошу, уйди.       Кибом даже не надеялся, что его услышат и тем более послушают. Он уже ощущал подход очередной волны. Пока только лёгкие отголоски, но по телу разливалась истома, а между ног снова стало влажно и липко. Тело жаждало продолжения. Обидно, когда тебя с завидным постоянством предаёт собственный организм.       Но ничего не произошло.       Кибом даже вздрогнул, когда услышал приглушённый хлопок входной двери. В неверии он приподнялся, прислушиваясь. Превозмогая усталость, он выкарабкался из постели и, боязливо озираясь по сторонам, вышел в коридор.       Он ушёл. Ушёл. Кибому не почудилось.       Но времени задуматься как и почему не было. Едва Кибом запер дверь, как его прижало. Прижало так, как никогда до этого. Жар и болезненное возбуждение не оставляли даже после разрядок. Раз за разом становилось только хуже, сколько бы Кибом не принимал холодный душ. Тело уже прочувствовало всё сполна и теперь не хотело понарошку. Он потерялся во времени, не отличая день от ночи. Ему казалось, что это длилось бесконечно. Иногда он проваливался в дрёму, но новая волна выдёргивала его обратно. Усталый мозг отключился лишь через пару дней.

***

      Кибому снилось что-то странное, как будто он тонул, задыхался, отчаянно пытаясь выплыть, но что-то тёмное опутывало его, душило и неумолимо тянуло на дно. Проснувшись, он понял, что просто запутался в ворохе влажных простыней. Было жарко и душно, мятая ткань неприятно липла к телу. Кибом чувствовал себя уставшим и разбитым, как после сильного похмелья. Он даже не сразу осознал, что всё закончилось.       Ненависть к себе переросла в апатию. Кибом был морально и физически опустошён. Он ещё долго лежал с открытыми глазами, боясь, что кошмар вернётся, стоит сомкнуть веки. А следом за апатией накатила злость, когда рецепторов коснулся витавший в воздухе запах возбуждённого альфы.       Кибом вдруг подскочил в кровати, яростно сдирая постельное бельё. Он настежь распахнул все окна, в пятый раз за течку принял душ и вылил на себя столько туалетной воды, что слезились глаза, но густой и тягучий, как мёд, запах не желал рассеиваться. Казалось, квартира пропиталась им насквозь.       Стоя у окна и жадно вдыхая свежий воздух, Кибом наконец пришёл в себя. Паниковать и жалеть себя нельзя. Нужно сосредоточиться и для начала найти телефон. Его, наверное, хватились.       Дисплей настойчиво возвещал о пропущенных вызовах. Перезванивать родителям в таком состоянии Кибом точно не стал бы. Папа сразу учуял бы неладное, а делиться таким Ки был не готов. Для начала ему следовало самому переварить случившееся и разложить всё по полочкам.       Дальше был шквал сообщений от Тэмина. Омега настырно выспрашивал, куда Ки исчез и что случилось. Но Кибом даже не успел пролистать их все, когда телефон в руках завибрировал, а на экране высветилась смешная мордашка Тэ, не соответствующая ситуации. Разговаривать с ним желания не было, но Тэмин не отличался терпением — с него вполне сталось бы обдурить бету из отдела кадров, разузнать его адрес и, удрав с работы, приехать. Поэтому Кибом выдохнул и всё же снял трубку.       — Алло! Ки-хён?! — не дожидаясь встречного приветствия, раздался на том конце взволнованный голос.       Он звучал столь привычно, что Кибома отпустило. Нет, ему не нравилось, когда о нём волнуются. Просто последние несколько дней были беспробудным кошмаром, и этот голос понемногу возвращал его к прежней жизни.       — Куда ты пропал? Я же просил тебя отписаться! — продолжал Тэмин. — Алло, Ки-хён, ты меня слушаешь?!       — Да. Прости, Тэмин-а. Я слегка приболел. — Голос сипел, и это звучало вполне правдоподобно. — Продуло в такси.       — Ты хоть представляешь, как я волновался?       — Прости. Я сразу лёг спать. А потом забыл.       — Забыл! — фыркнул омега, но потом смягчился. — Я места себе не находил. Не знал, что думать. И машина твоя до сих пор на стоянке. Как ты? Совсем плохо?       — Сейчас уже в порядке. Не волнуйся.       — Хочешь, я отпрошусь и приеду?       — Нет, — поспешно выпалил Кибом и, пока ошарашенный Тэмин его не перебил, исправившись, продолжил: — Кто-то должен присматривать за отделом.       Он надеялся, что в Тэмине взыграет самолюбие от мысли, что ему наконец доверили нечто существенное. Он ведь так старался стать взрослым и значимым — едва не лопался от осознания собственной важности, когда ему поручали что-то посерьёзнее, чем сортировать по датам бумажки.       — А после работы? — предпринял последнюю попытку Тэмин.       Зря Кибом ляпнул, что заболел. Наверное, стоило сказать, что он уехал в Тэгу на поезде. Но он до сих пор был не в себе.       — Не надо. Я просто простудился. Что подумает Минхо, если ты заразишься от меня? Через пару дней увидимся.       В ответ послышалось недовольное сопение. Тэмин явно не удовлетворился таким исходом, но спорить не стал.       — Выздоравливай, Ки-хён. И не пропадай больше!       Кибом представил, как он недовольно дует свои пухлые губки, и невольно улыбнулся уголками губ. От общения с Тэмином всегда становилось теплее. А затем он бросил взгляд на разворошенную кровать, и улыбка погасла.       Из глубин души поднялось нечто тёмное. Кибом плотнее запахнул ворот халата, вдруг снова ощутив озноб. Впервые эта просторная светлая квартира показалась ему тюремной камерой, пыльным склепом, в который он сам себя загнал. Там, по ту сторону окна, светило солнце. Так ярко и жизнерадостно, словно это окно было в другой мир. Мир полный жизни, сказочный и невероятно далёкий. Мир, в который он уже не попадёт.