Обратная сторона

      Время делало странные кульбиты, превратившись из непрерывного потока в смонтированные кадры фильма. Из памяти выпадали целые пласты, и Кибом, даже если бы захотел, не смог бы вспомнить, когда именно они с Джонхёном расцепились и как долго лежат в таком положении. Это просто было.       Он прижимался щекой к мерно вздымающейся крепкой груди. Тяжёлая рука покоилась у него на спине, подушечки пальцев невесомо скользили по лопаткам, заставляя вздрагивать от приступов щекотки. Джонхён источал жар, от него не хотелось отодвигаться. По венам вместо крови текло тихое удовлетворение, делая Кибома ленивым и сонным. Не хотелось больше оставаться в одиночестве, ничего думать и решать. И так преступно хорошо было наслаждаться счастьем, просто быть. Здесь и сейчас.       — Я думал, он мой Истинный. — Голос ворвался в сознание так стремительно, что Кибом вздрогнул. Он уже привык к тишине и размеренному ритму сердца под ухом.       — М? — Он отмер и хотел приподняться, но рука, оглаживающая плечо, легла на его голову, опуская обратно.       — Тот, с кого это началось. — Поглаживающие Кибома пальцы замерли на середине движения.       Кибом затих, затаив дыхание и не решаясь что-либо спрашивать. Джонхён наконец начал говорить, и он не хотел сбить это настроение.       Он насчитал семь томительных ударов в его груди, когда Джонхён решил продолжить.       — Это началось, когда я учился в средней школе. Задолго до Мину.       Кибом припомнил, что так звали первого погибшего омегу, и между лопаток пробежал холодок. Должно быть, Джонхён почувствовал это — его рука вздрогнула и, словно ожив, продолжила движение вдоль позвоночника Кибома.       — В газетах об этом не писали. Этот случай никто не связывал со мной. Хотя это единственное грязное пятно на моей совести. — Джонхён говорил медленно. Слова давались ему тяжело. — До некоторого времени я и сам не улавливал взаимосвязи. Общая картина никак не хотела складываться. Это теперь я понимаю, то, что тогда случилось, и стало точкой отчета. — Он замолчал, видимо, обдумывая, как продолжить. — Его запах был чем-то похож на твой, только слабее. Тогда я думал, что это из-за того, что он только появился. Мы были ещё совсем детьми.       Джонхён не называл его имени. Это слишком личное? Ему до сих пор настолько больно? Кибому было странно слушать это, но ревность больше не грызла его. Он испытывал печаль от горечи в голосе Джонхёна и неосознанно прижался губами к его груди, чувствуя, как на секунду сбилось его дыхание.       Джонхён зарылся пальцами в его волосы на затылке, нежно перебирая их, и продолжил:       — Я был таким беспечным идиотом… Самому не верится, — он грустно усмехнулся. — Было лето. Мы часто ходили на пруд купаться. Вернее, купался я, а он просто ходил по берегу и мочил ноги, потому что не умел плавать. Я любил дразнить его этим. Говорил, что он маленький, что трусишка. В тот день мы крупно поругались. У него приближалась течка, он был сильно взвинченный. Настаивал на том, чтобы сбежать и провести её вместе. Я был против, говорил, что ещё рано, что ему только четырнадцать… Он бросил мне в лицо, что не маленький, и сбежал. Больше я его не видел. Живым, по крайней мере. О том, что он утонул, я узнал только на следующий день. Говорили, что он поскользнулся, запутался в водорослях и захлебнулся. Несчастный случай.       — Разве такое возможно? — Уловив смену настроения Джонхёна, Кибом попытался увести тему разговора в сторону. — Я имею в виду ложно принять кого-то за Истинного?       — До некоторого времени я тоже думал, что нет. Понял, что ошибся, только после его смерти. Я ведь так ничего и не почувствовал. Ни малейшего отклика. Один парень из нашей компании натырил где-то денег, мы весь день зависали в торговом центре. Смотрели кино, рубились в автоматы. А потом я спокойно проспал всю ночь. Не проснулся ни разу.       Джонхён замолчал. Его грудь вздымалась неровно, будто он давил в себе всхлипы.       Кибом затаил дыхание и молчал, не зная, как на это реагировать. На глаза наворачивались слёзы: эмоциональное состояние Джонхёна сказывалось и на нём.       — Кто-то мстит за него, иначе не выбрасывал бы их в реку. Возможно, его настоящий Истинный. Я предположил, что его запах схож с моим, раз я так промахнулся. Может, даже родственник. Чёрт его знает. Я ведь вырос в приюте; как там появился, неизвестно — документов не сохранилось. Я пытался навести справки, но это оказалось нелегко, и из полиции меня уже вышвырнули. А после процесса он словно исчез, о нём ничего не было слышно четыре года. Я было подумал, что он умер или оставил меня в покое, но нет.       — Эти омеги… они все были твоими?.. — Кибом прикусил губу, так и не подобрав подходящего слова. Впрочем, Джонхён его понял.       — Нет. Я мало с кем сближался после случившегося. Пару человек еле узнал, потому что несколько лет не общался. По-моему, он выбирает их по степени смазливости. Чтобы они напоминали мне его.       — А тот последний, которого нашли здесь… Прости, не помню, как его зовут.       — Я практически не знал его. Снимал у него комнату первое время. Сейчас я умнее, и в одном месте надолго не задерживаюсь.       — Можно вопрос? — Кибом украдкой вытер глаза. Кое-что беспокоило его, зловеще зависнув в подсознании, то теряясь на дне, то всплывая на поверхность. — Что означало твоё поведение на суде?       — Что ты имеешь в виду?       — О тех странных взглядах. — Неприятное воспоминании ледяной волной пробежало по спине.       — Я был удивлён, сбит с толку... А как понял всё, попытался спугнуть тебя. Надеялся, что ещё не поздно.       — Понял что? Для чего не поздно?       Джонхён точно не врал. Их связь окрепла, став почти осязаемой, и Кибом каждым рецептором ощущал малейшие отголоски эмоций, но всё-таки он приподнялся, чтобы посмотреть ему в глаза.       — Он был там в тот день. Я чуял его.       Внутренности Кибома будто сжали ледяной рукой. Из воспоминаний просочилось звенящее ощущение опасности и застывший в воздухе тошнотворный полынный запах. Но тогда он думал, что он исходит от Джонхёна, и даже не смотрел по сторонам.       — Ты знаешь кто это? Ты его рассмотрел?       — Нет. Если бы так, всё могло закончиться раньше. — Джонхён с сожалением вздохнул. Кибом чувствовал, как поднялась и опустилась его грудная клетка. — Я пытался его отыскать, но там было слишком много народа и твой запах сбивал меня. А когда ты исчез, тот запах словно растворился.       Он сжал плечи Кибома и прижал его ближе, как если бы опасность угрожала ему прямо сейчас, стоит только отпустить.       — Я тогда не на шутку испугался. — Джонхён перевёл дыхание и продолжил: — Потом уже, когда вся эта канитель закончилась, я пытался найти тебя. Но безуспешно. Я ведь даже не знал, за что зацепиться. Знал только, что ты жив. А потом и вовсе перестал тебя чувствовать. Боялся, что с тобой что-то случилось, возобновил поиски, но нашёл только сейчас. Не стоило этого делать. — Он тяжело вздохнул. — Я не хотел навлечь на тебя беду. Думал, узнаю, что ты в порядке, и оставлю в покое. По крайней мере, до тех пор, пока во всём не разберусь. Но не удержался.       От него исходили волны стыда и искреннего сожаления, и Кибом не стал заострять внимание на сказанном. Вместо этого он высказал то, что настойчиво крутилось в голове в последнее время:       — Для того, кто хочет тебя подставить, он действует не слишком умело.       — Потому что он не пытается меня подставить. Ему нравится играть со мной. Он хочет заставить меня страдать, испытывать одиночество. Это как предупреждение ни к кому не приближаться. И у него это почти получилось. Я даже заговаривать с людьми боюсь, чтобы через неделю не увидеть их имена в заголовках газет.       Кибом закусил губу. В воздухе повисло напряжение.       — Он где-то рядом. Я боюсь за тебя, понимаешь? — Голос Джонхёна дрогнул. — Если с тобой… с вами, — поправился он, скользнув рукой ему на талию, — что-то случится, это меня уничтожит.       На Кибома тяжким похмельем обрушилось настоящее, которое он благополучно выкинул из головы. Виски стянула головная боль.       — Ты ведь оставишь ребёнка? Иначе не сказал бы мне, так?       Кибом явственно слышал в тихом голосе недоверие и затаённую надежду, и ему стало нехорошо. Отстранив руку поглаживающую живот, он сел в кровати, жалея, что сделал это так резко — от неловкого движения кружилась голова. Вцепился пальцами в колени, пока под веками не перестали вспыхивать разноцветные пятна, и всё-таки выпутался из одеяла. Без согревающих объятий он чувствовал себя неуютно и, подобрав с пола рубашку, натянул её на плечи.       Кибом обошёл комнату и остановился у противоположной стены, понимая, что от концентрированного запаха Джонхёна и его буравящего затылок взгляда деться некуда. Это сбивало его, делая уязвимым. Стояла плотная духота, и, если бы не опасение быть раскрытыми, Кибом распахнул бы окно, впуская свежий воздух. Может, в мозгах прояснилось бы.       Джонхён больше ничего не спрашивал, но от этого легче не становилось. Кибом чувствовал себя загнанным в ловушку. Выбор и так был до отвратительного невелик, а теперь его не осталось вовсе.       Кибом прикрыл глаза и тяжко выдохнул, оперев руки на небольшой комод.       — Я не знаю, — честно ответил он, стиснув пальцы в кулаки, и учащённо заморгал, прогоняя слёзы. — Я сказал, потому что в отчаянии и устал быть один.       За спиной, разгоняя сонную тишину, послышалось шуршание простыней и скрип половиц. Тело охватила крупная дрожь, когда широкие ладони опустились на плечи и тёплое дыхание коснулось шеи.       — Кибомми…       — Прошу, не надо. — От близости из глаз брызнули с трудом сдерживаемые слёзы, и Кибом подался спиной назад, прижимаясь к Джонхёну. — Я ведь... почти не знаю тебя, — прорвалось сквозь всхлип. — Я вообще не уверен, что хочу детей. Тем более сейчас. Это может разрушить мою жизнь.       Джонхён заключил его в объятия и крепко держал, давая выплакаться. Когда Кибом затих, редко вздрагивая, он развернул его к себе, встречаясь взглядом.       — Всё, не плачь больше. Ты не один. — Он притянул Ки к себе, оглаживая напряжённую спину, лаская и успокаивая, даря зыбкое ощущение покоя. — Я знаю, что не имею права ни о чём просить, но не решай сгоряча. Ты сейчас подавлен и вымотан.       Джонхён был уверен в том, что говорил. Кибом смотрел ему в глаза, слушал глуховатый голос и невольно проникался этой уверенностью, успокаиваясь. В его объятиях это не казалось таким безнадёжным. Как одеялом укутало неиспытанное ранее это ощущение душевного тепла. Его будто омывали мягкие нежные волны.       — Дай мне немного времени, и мы решим это вместе, хорошо?       Капитулировать не в правилах Кибома, но он не мог больше противиться инстинктам. Он кивнул, сразу чувствуя эмоциональную волну облегчения со стороны Джонхёна и короткий благодарный поцелуй.       — Я рассказал всё, потому что доверяю тебе, Кибомми. — Джонхён отстранился, проникновенно смотря в глаза на расстоянии пары сантиметров. — Твоя очередь довериться мне.       Кибом снова кивнул.       — Я не шутил, когда просил тебя уехать.       — Я не могу просто взять и исчезнуть, — проглотив комок в горле, Кибом всё же заговорил. Его голос до сих пор подрагивал. — На это нужна подготовка, иначе я только привлеку внимание.       — Тогда пообещай больше не засиживаться на работе, всегда быть на виду, в людных местах. И не возвращайся в свою квартиру.       Покладистость была Кибому не свойственна, но возражать не хотелось, хоть это и звучало нравоучительно.       — Хорошо.       — Старайся не оставаться один. — А это уже просьба.       — Ты же будешь рядом? — Кибом прижался виском к его виску.       — По мере возможности.       Джонхён был честен и не обещал райских кущ, но Кибома устраивал такой ответ.       — Я могу как-то связаться с тобой? — спросил он, поглаживая плечи Джонхена, неосознанно стремясь быть ближе.       — Можешь писать на имейл, если сохранил. Но советую всё стереть и запомнить адрес. Если всё-таки возникнут проблемы, скажи, что я угрожал тебе. Ты понял меня?       — Я…       — Понял? — Джонхён приподнял его лицо за подбородок и выжидательно смотрел в глаза.       Кибом поёжился. Он не планировал так поступать, но спорить не стал и кивнул.       — Ты замёрз и тебе надо отдохнуть. — Не дожидаясь ответа, Джонхён подхватил его на руки и уложил в кровать, нависая сверху.       Очутившись в ещё неостывшей постели, Кибом почувствовал, что его колотит. То ли он действительно так замёрз, то ли просто нервное. Но Джонхён не торопился забраться под одеяло и лечь с ним рядом.       — Ты ведь не собираешься уйти? — Распознав исходящую от Джонхёна грусть, Кибом обхватил его за шею, притягивая ближе. — Останься.       — Я не чувствую опасности, за нами не было слежки. — Не скрывая сожаления, он выбрался из объятий Кибома и, поднявшись, укрыл его одеялом. — Пока ещё есть шанс уйти незамеченным. Скоро рассветёт.       Он был прав: заметно посветлело. В комнату, вытесняя темноту, заползали серые сумерки.       Кибом рассеянно наблюдал из-под ресниц, как Джонхён собирает вещи и одевается. Когда он надевал толстовку, что-то выпало, глухо стукнувшись о ковёр. Пистолет. Даже в сумерках, он был отчётливо виден на светлом покрытии. Случись это в одну из прошлых встреч, вероятно, Кибом был бы в ужасе, но сейчас мысль, что у Джонхёна есть оружие, успокаивала его. Даже удивительно, с каким равнодушием он наблюдал, как Джонхён наклонился за пистолетом и убрал его за пояс.       Уже полностью собранный, Джонхён склонился к Кибому, ласково зарывая пальцы в волосы.       — Спи.       У Кибома не осталось сил ответить на поцелуй, но Джонхён этого не требовал. Просто прижался к его губам и замер на несколько секунд, впитывая остатки энергии.       — Я закрою сам. Ключ оставлю в почтовом ящике, — расслышал Кибом уже сквозь дрёму.       Это было кстати. Ему было не под силу даже веки поднять. И хоть ещё недавно Кибом думал, что уснуть в одиночку будет невозможно, он провалился в сон без сновидений прежде, чем услышал щелчок замка.

***

      Проснувшись ближе к середине дня, Кибом впервые с появления Джонхёна в своей жизни чувствовал себя настолько отдохнувшим. Покидать островок безопасности не хотелось, как в играх комнату для сохранения. Потому что за дверью тебя наверняка кто-то поджидает. Настойчивые просьбы Джонхёна уехать из города прочно обосновались в мыслях, давая о себе знать. Но нужно было купить поесть.       Однако Кибом больше не чувствовал опасности, следующей за ним по пятам. Ни в тот раз, ни на следующий день, ни пару дней спустя… Лишь один раз он ощутил знакомое присутствие, когда они с Тэмином покидали контору. Оно как мимолётное дуновение ветра лизнуло затылок и, оставив после себя россыпь мурашек, без следа растворилось в тёплом вечернем воздухе. И сколько бы Кибом ни прислушивался к себе, больше этого не повторялось. И это странное затишье пугало до полусмерти.       Самым ужасным моментам в жизни часто предшествуют незначительные на первый взгляд события, будь то встретившийся знак ограничения скорости перед крутым поворотом или усилившиеся боли перед постановкой страшного диагноза. Но мозг умело игнорирует их, как нечто незначительное, не стоящее внимания, списывает симптомы на что угодно, только не на реальную причину возникновения.       Это было сообщение от Тэмина. Тот писал, что у него течка и на работе он не появится. Обычно о таких вещах он сообщал заблаговременно, но Кибом не стал заострять на этом внимания. Всякое бывает — может, пришла раньше времени. Перезванивать он не стал, чтобы не оторвать от чего-то важного. Тэмин не виноват в его паранойе.       В отсутствие главного источника шума Кибом клевал носом, под конец дня буквально засыпая над каким-то скучным документом; по монитору ползала заставка. Из полудрёмы его вырвал пронзительно громкий звонок. Кибом потёр глаза и бросил взгляд на мобильник, разрывающийся стандартной мелодией.       Сердце застучало, как отбойный молоток: звонили с незнакомого номера. Негнущимися пальцами он взял телефон.       — Да? Алло, я слушаю.       — Привет, Ки, — из трубки всплыл отдалённый расстоянием голос Джинки, как всегда, своей жизнерадостностью ставящий других в тупик.       — Джинки-хён?       Секундное облегчение сменилось новой волной переживаний. Они никогда не созванивались просто так, чтобы поговорить за жизнь, значит, у Джинки была причина позвонить. Вспомнив последний разговор, не трудно догадаться какая.       — Помнишь, ты звонил мне? По поводу Ким Джонхёна?       Кибом кивнул. Поняв, что ступил, попытался что-то сказать, но Джинки продолжил за него:       — Как-то на днях разговаривал с одним знакомым. Он работает у вас в прокуратуре, занимается этим делом. И как-то речь сама зашла… А сегодня я вдруг вспомнил о тебе, подумал, тебе будет интересно.       — Хён, прошу, ближе к делу, — поторопил Кибом. Весёлый тон Джинки нервировал его.       — В общем, он же раньше не оставлял биологического материала на жертвах.       Кибом зажмурился. У него разболелась голова. Эти театральные паузы неимоверно раздражали.       — Джинки, хватит нагонять интригу. Просто скажи уже всё, что хотел, — надавил он, забыв об уважении.       — Полиция этого не разглашала, чтобы не спугнуть. И, если что, я тебе этого не говорил, — предупредил Джинки. — У последней жертвы под ногтями обнаружили частички кожи. ДНК совпадает. Так что его поимка лишь дело времени.       Трубка потяжелела, норовя выскользнуть из вспотевшей ладони. Кибом почувствовал, как кровь отливает от щёк, стынет в жилах, разнося озноб и оседая на коже россыпью мурашек.       — Кибом, ты ещё там? Ты меня слушаешь?       Он ничего не чувствовал, кроме бешеного стука сердца, заглушающего всё, поэтому не сразу услышал, что Джинки зовёт его.       — Да, прости, — опомнившись, выдавил он.       — Я говорю, если этот гад попадётся, в этот раз от приговора он не отвертится.       Стало плохо. Горло перехватило удушье, и Кибом обхватил его свободной рукой. Он часто задышал, стараясь отогнать внезапный приступ тошноты. Выпитый на пустой желудок американо просился наружу, и Кибом понял, что сейчас он окажется на его документах, если сию минуту не повесит трубку и не доберётся до туалета.       — Джинки-хён, я на работе. Мне срочно надо отойти, — сглотнув рвотный позыв, насилу выговорил он. Маленькая ложь, за которую стало стыдно.       — Кибом, всё в порядке? У тебя голос странный.       — Да. Прости, хён, мне правда пора.       — Хорошо. Звони, если что…       Кибом нажал отбой, едва дослушав фразу. Зажав рот рукой, он сорвался с места. Он еле успел добежать до туалета и склониться над раковиной. По телу пробежала судорога, и от обеда ничего не осталось. Пожалуй, не стоило литрами пить кофе в его положении. От абсурдности мыслей хотелось смеяться в голос, и Кибом бы непременно так и сделал, если бы его не скрутила вторая волна. На глазах выступили слёзы.       Обессиленный, Кибом прикрыл глаза и, стиснув побелевшими пальцами раковину, переждал очередной позыв. Когда тошнота отступила, он осмелился взглянуть в зеркало. Он выглядел, как покойник. Глаза потухли, лицо посерело.       Он чувствовал себя потерянным, как маленький ребёнок. В мозгу что-то щёлкнуло, и ориентиры сбились. В голове образовался вакуум. Кибом даже не понимал, чего так испугался: того, что всё это может оказаться правдой, что Джонхёна поймают или что его самого арестуют за соучастие.       Разорвавшая тишину мелодия звонка, усиленная акустикой кафельных стен, заставила Кибома вздрогнуть.       — Минхо? — спросил он, будто не поверил тому, что высветилось на дисплее. Вот уж кто точно никогда не звонил ему без веской причины.       — Привет, Кибом. Ты не видел Тэмина? — Минхо поднаторел в скрывании эмоций, и всё же Кибом расслышал в его голосе тревогу. Кем-кем, а паникёром Минхо не был. — Не могу до него дозвониться.       Кибом глотал воздух ртом, и не сразу нашёлся, что ответить.       — Нет, он… Я не видел его сегодня, — наконец собрав разбегающиеся мысли в кучу, ответил он. — Он ещё утром написал, что у него течка. Я думал, он с тобой.       Кибома кинуло в дрожь. Страх зарождался где-то в солнечном сплетении, и кровь разносила его по всему телу.       — Течка? Этого не может быть. Он говорил что-то ещё? Кибом. Ты меня слышишь?       Он не слышал — уши будто заложило ватой. Зрение утратило чёткость, а сердце болезненно сжалось в груди от страшной догадки.