Акварельный омут

      Джим редко выбирался в Стиршотт, потому что всё необходимое ему оттуда (но чаще даже из самого Лондона) доставляли прямо в поместье, а никаких культурных или прочих достопримечательностей, способных привлечь Мориарти, в этом захолустье не имелось. Но в городке жила миссис Хадсон, и именно сюда Уотсон приезжал её навещать. Как раз вчера экономка попросила выходной на пару дней по семейным обстоятельствам, и Джим не стал ей отказывать, ведь это как нельзя лучше соответствовало и его собственным планам.       Джим зашел в небольшое кафе около железнодорожного вокзала и сел у окна. В Стиршотте его не знали в лицо, поэтому никто не надоедал изъявлениями преданности или сочувствия, и он, заказав для приличия чашку капучино, мог спокойно заняться своим делом.       Единственный поезд из Лондона прибывал за десять минут до полудня. Едва только часы на ратуше пробили двенадцать ударов, как на улице, в полном соответствии с расчетом Джима, показался открытый экипаж. В нем ехал Джон Уотсон, рядом с ним, пожалуй, даже слишком близко, сидела белокурая девушка в дурацкой синей шляпке и крепко держала доктора под руку. Устремив всё свое внимание на спутника, она, не закрывая рта о чём-то весело щебетала, потряхивая в такт рассказу тугими локонами. Джон, как завороженный, внимал этой навязчивой болтовне, и без конца улыбался.       Джим с силой сжал кулаки, так, что на внутренней поверхности ладони отпечатались полумесяцы ногтей. Но, не обращая внимания на боль, он продолжал сосредоточенно всматриваться в счастливую пару, запоминая мельчайшие детали внешности, одежды и прически этой Мери. Джим уже убедился, что только максимально точное воспроизведение на бумаге задуманной сцены и её предполагаемых участников даст нужный художнику эффект. А сейчас он не хотел промахнуться.       Экипаж проехал мимо и завернул за угол, а Мориати так и сидел, не шевелясь. Потом, как будто вынырнув из транса, он встрепенулся, и не притронувшись к почти остывшему напитку, бросил деньги на стол и покинул кафе.       Не тратя больше времени ни на что другое, Джим сразу же вернулся домой и заперся в комнате, запретив кому бы то ни было себя беспокоить. Он аккуратно достал рисовальные принадлежности, установил мольберт, приколол к нему чистый лист бумаги. В самом этом процессе была какая-то мрачная торжественность, схожая с приготовлениями к средневековому аутодафе. Джим как будто накапливал в себе ярость, обиду и презрение, не давая им вырваться раньше времени. Сейчас все его силы были сосредоточены на исполнении задуманного плана.       В предвкушении он повертел в руках кисть, затем смочил её водой, зачерпнул ультрамариновой краски, и первый полупрозрачный мазок лег на девственно-белый лист чужой судьбы… ***       Несколько дней пролетели незаметно. Джим, казалось, больше не беспокоился ни о каких препятствиях и предзнаменованиях, пребывая в радостно-приподнятом настроении. С самого утра он занимался обустройством дома, отдавал распоряжения слугам, лично носился вверх-вниз по лестницам и проверял доставленные заказы. Он решил устроить на мансарде студию, чтобы больше света и воздуха позволило ему творить в своё удовольствие и без помех.       Миссис Хадсон всё ещё не появлялась, хотя срок её отпуска истек ещё вчера. Джим сам руководил разбором завалов, приказав вынести сверху всю старую и частично поломанную мебель, хранившуюся там, вероятно, ещё со времен его дедов и прадедов, и сжечь во дворе. Он как раз спустился вниз, когда в холл вошла старая экономка в траурном черном чепце и красными от слез глазами. – Что случилось, миссис Хадсон? – бросился он ей навстречу с самым обеспокоенным видом. – Такое несчастье, мистер Джеймс…       Не договорив фразы, миссис Хадсон расплакалась, неуверенно переступая на месте, словно бы разом обессилев и ища, куда бы облокотиться. – Проходите сюда, – Джим заботливо провел старую женщину в гостиную и усадил в кресло. – И скажите, наконец, что же произошло? – Мери… Она погибла… – Вы говорите сейчас о невесте Джона? – Джим, казалось, был поражен этой новостью. – Но как же это могло случиться?       Миссис Хадсон продолжала горестно причитать, не говоря чего-либо конкретного, но Мориарти не отступал. Сквозь всхлипы и рыдания он постепенно выудил из неё подробности произошедшего: Мери, пока Джон поехал на почту за посылкой для тетушки, не желая ждать его дома одна, решила отправиться на природу, порисовать окружающие пейзажи. Как она забрела так далеко, что оказалась около озера на опушке леса, никто объяснить не мог. Туда даже и дороги не было, лишь полузаросшая тропинка, по которой пробирались на рассвете местные любители рыбной ловли. Именно они и обнаружили у берега тело утонувшей девушки вчера утром, уже после того, как почти целые сутки вся полиция и многие соседи занимались её поисками.       Джим эмоционально и немного преувеличенно утешал и успокаивал несчастную женщину, а та, совсем позабыв о правилах этикета, почти лежала на плече своего сердобольного хозяина. Мориарти любезно распорядился принести ей нашатырной настойки, а затем предложил: – Я считаю, вам нужно подумать о себе и не заниматься сегодня работой. Может быть, вернуться домой. Кстати, как там Джон? Держится? – Я даже не знаю. Как только он вернулся из полицейского участка, заперся в своей комнате, и не желает никого видеть. – Мы не должны оставлять его одного. – Не представляю, как вас и благодарить. Вы такой заботливый. Я тоже за него очень беспокоюсь, ведь он винит себя за то, что случилось, раз он оставил Мери без присмотра в незнакомом месте. Но кто бы мог представить, что с ней такое произойдет… Но Джон не желает ничего слушать. А утром сам велел мне идти на работу, а не оставаться с ним. – Ну что же. Может быть, это и правильно. Вам нужно немного отвлечься. А вашего племянника могу проведать я. Дружеское участие ему не повредит. – О, ну конечно! Он так вас ценит. Даже хотел устроить торжественный ужин, чтобы познакомить вас с Мери.       И едва произнеся это имя, миссис Хадсон вновь разразилась горькими рыданиями: – Она была такая милая! Внимательная, воспитанная, привезла мне из Лондона кашемировую шаль и целую корзину баноффи.       Джим достал из кармана батистовый платок и протянул его все никак не успокаивающейся экономке. Та громко и обстоятельно высморкалась, а затем продолжила превозносить достоинства недавно почившей. Это начинало надоедать. Решив, что он уже в достаточной мере проявил необходимую для приличий участливость, Джим быстро распрощался и вышел из комнаты. У него были более неотложные дела, чем утешение сентиментальных старушек. ***       Раньше Мориарти никогда не бывал у миссис Хадсон, поэтому маленький и скромный домик на окраине Стиршотта произвел на него не самое благоприятное впечатление. Его вообще удивляло нежелание старушки отказаться от аренды собственного жилья, когда она могла бы всё время жить в поместье. Но смесь старческого упрямства с глупой самостоятельностью порой вообще было трудно объяснить.       Джим пару раз постучал в облупившуюся по краям дверь, но никто не спешил впускать его внутрь. Тогда он ещё раз с силой ударил молотком и выкрикнул: – Джон, открой! Я знаю, что ты дома и всё равно не уйду!       Через несколько минут дверь всё же отворилась. Джон, бледный и осунувшийся, с удивлением взирал на неожиданного гостя. – Джим? Что ты здесь делаешь? – хрипловатым голосом спросил он. – Сначала дай мне войти, а потом поговорим.       И Мориарти, не ожидая приглашения, сам переступил через порог. Сейчас он чувствовал себя решительным и полным сил. Даже бледный и измученный вид Джона не мог испортить его настроения. Главное, что всё произошло именно так, как Джим и задумывал, и теперь он мог не сомневаться в собственной исключительности и власти над человеческими судьбами. – Я знаю, что произошло, и, поверь, выражаю самые глубокие соболезнования, – Джим, не откладывая, приступил к осуществлению своего плана. Пустые слова лились гладким потоком, ему даже не приходилось задумываться, чтобы говорить то, что он совершенно не чувствовал. Но в этом, похоже, и не было надобности, потому что доктор по-прежнему оставался отстраненным и безучастным, стоя в дверях тесной гостиной. – Спасибо за всё, я ценю твоё внимание, – только и произнес он. – Но сейчас не самое лучшее время для визитов. Мне хотелось бы побыть одному. – Это невозможно, – Джим с искренней улыбкой подошёл ближе и взял Джона за руку. Тот попытался отстраниться от такого чрезмерного проявления заботы, но хватка юноши была неожиданно крепкой. – Тебе нельзя оставаться одному. Сейчас мы поедем ко мне, и ты сразу почувствуешь себя лучше. Тем более, и миссис Хадсон собирается остаться в поместье.       Джон попытался возразить, он не хотел сейчас ни общества, ни сочувствия, ничего, что отвлекало бы его от внутреннего переживания утраты, но говорить стало неожиданно трудно. Как будто плотный удушающий кокон сдавил его, мешая дышать и думать. Только цепкая рука Джима, тянула его куда-то в неизвестном направлении, как сквозь густой туман, и доктор уже не мог сопротивляться. Пребывая в таком состоянии, он позволил Джиму увлечь себя к выходу. *** – Джон, ну взбодрись же! – Мориарти старался сдерживаться, но раздражение временами всё же прорывалось сквозь предупредительную заботу.       Привезя доктора к себе в дом, Джим ещё толком не знал, как будет действовать дальше, но сейчас его совершенно не устраивало такое состояние Уотсона. Он хотел радостного, восторженного, довольного всем вокруг Джона, а тот словно сам опустился на дно, отстранился и смотрел на всех остальных как сквозь толщу воды, поглотившую так некстати поскользнувшуюся Мери.       Возможно, Джим немного переборщил со своим напором и ролью заботливого друга, ведь в его планы не входило получить в пользование печальную и безразличную ко всему куклу. О том, что он собирается всего лишь исправить её на куклу весёлую, Мориарти не задумывался. Теперь, когда основное препятствие на пути его воссоединения с Джоном было устранено, он собирался не уничтожать, а создавать. И даже если это окажется труднее, он не привык отступать. Пока что доктор смотрел на него как на ребенка, младшего друга, проявляющего сочувствие к чужому горю, не замечая и не воспринимая всерьез его внимания и намеков. Но такое положение дел не устраивало Джима. Он не собирался ждать, когда время излечит чужие раны, считая, что настолько скорбеть о потере девицы, которую Джон и знал-то всего несколько месяцев, глупо и бессмысленно. Однако тот упорно не желал открывать ему своё сердце и, вообще, постоянно порывался уехать из поместья, несмотря на почти прямые запреты хозяина.       А Джима бесило это упрямство. Он – молодой, красивый, богатый, талантливый – почти всё время старался находиться рядом с Джоном, а тот не видел и не ценил доставшееся ему счастье. Поначалу нежное чувство Джима превращалось в почти навязчивую идею обладания. Он, наследник титула и денег, непременно получит то, что захочет, и ничто его не остановит.       Поняв, что переубеждать самого Джона будет труднее и дольше, Джим обратился к краскам. И Джон начал улыбаться ему с рисунков, счастливо и влюбленно. Вот они вместе сидели в гостиной, попивая шерри из хрустальных бокалов, вот Джон восторженно наблюдал за декламирующим что-то Джимом (юноша всегда интересовался театральным искусством, но не имел возможности как-либо это проявить. Отец, вероятно, задушил бы его собственными руками, если бы хоть на минуту представил, что единственный сын увлечен сценой).       Через пару дней у Джима была готова целая пачка идиллических фрагментов их будущей жизни. Полюбовавшись на результат своих трудов, Джим всё же решил сделать ещё пару набросков. Но сначала он подошёл к двери и проверил, надёжно ли она заперта. Такие рисунки следовало держать подальше от чужих глаз. Едва лишь представив задуманное, он ощутил нарастающее возбуждение, к щекам прилила кровь. Джим ещё ни разу не занимался этим в реальности, но был уверен, что фантазия и инстинкты помогут ему изобразить всё правильно. Молодой организм требовал своё, а постоянное присутствие рядом объекта мечтаний делало вожделение ещё более сильным. И если Джим ещё мог сомневаться в силе своих эмоций для воплощения пасторальных планов, то тут все его опасения развеялись. Едва взявшись за кисть, он уже не мог остановиться, разнообразные сцены неистовой страсти удавались ему великолепно.       На следующий день подготовка была закончена. И Джим, довольный собой, вышел из комнаты и обратил внимание на домашние дела. Он наконец-то ответил на письмо опекуна, которое отбросил куда-то в сторону ещё неделю назад. Не терпя отчитываться перед кем-либо в своих поступках, он всё же пока предпочитал сохранять видимость родственных отношений, не доводя дело до открытого конфликта. Джон тоже перестал скрываться в гостевой комнате и сам вызвался пойти помочь конюхам в переселении жеребцов в новые загоны. Он провел на улице целый день, зайдя в дом только на обед, но даже за столь короткое время Мориарти заметил, что настроение его гостя изменилось, и он уже не выглядит таким бледным и подавленным. Усмехнувшись, Джим с удовольствием подумал, что это всего лишь первый шаг его на пути беспрекословного исполнения его замыслов.       К вечеру Джон вернулся и, перекинувшись парой незначительных фраз со слугами, засел в гостиной, читая свои медицинские журналы, которые Мориарти распорядился привезти из дома миссис Хадсон. Её-то Джим как раз отправил домой, отдохнуть и выспаться, взяв клятвенное обещание не возвращаться раньше завтрашнего полудня. Обустроив таким образом сцену для своего триумфа, Джим вытащил из секретной кладовой отца вино, приберегаемое для особых случаев, взял бокалы и направился в гостиную. Время настало. Сегодня ночью всё и произойдет…