Дитя моря

      – Я еду к морю, я еду к морю! К Чёрному, синему-синему морю!       Ната скакала по комнате, как будто ей снова десять, и мама на заводе получила для неё путёвку в лагерь. Вещи были собраны ещё за неделю, но каждый раз доставались из чемодана, перебирались, откладывались. Божий Одуванчик Анастасия Дмитриевна была предупреждена о том, что на время отсутствия Наты в квартиру заселялась знакомая её знакомой без вредных привычек и домашних животных.       Планировать само Великое Путешествие женщина не стала. Вряд ли у моря не найдётся для неё комнаты, с этим можно было разобраться на месте. Состояние «где наша не пропадала» накатило на неё вместе с воспоминаниями о лете. Предчувствие скорого перелёта заставляло нетерпеливо ходить взад-вперёд, припоминая забытое и несделанное.       Когда самолёт оторвался от земли, Ната подумала, что теперь в её жизни всё будет хорошо.

***

      За две недели в солнечном царстве я так и не сходила на тот самый берег. И без этого всё прекрасно: от домика до ближайшего пляжа всего полчаса ходьбы. Мимо автобусной остановки, вдоль аллеи со странными пирамидальными тополями, мимо рынка, мимо столовой «Столовая» и кафе «Алые паруса» (беда у них тут с нэймингом). Лагерь был чуть дальше, за это время он даже не сменил названия, и я легко нашла его на карте.       Я представляла, как там, в тех же самых корпусах, живут те же самые дети. Как протоптана многими поколениями ног дорога в столовую, и как те же голоса отвечают: «Кашу есть перловую!». Хотя вряд ли их кормят перловкой. Может быть, даже не исчез гипсовый горнист с главной аллеи. Вот интересно, куда храбрые души этих горнистов попали после массовой «смерти»? Если срубить дерево, умирает дриада. А если разломать статую? Жаль их всё-таки.       Объедаюсь мороженым и фруктами. Плаваю целыми днями, если жарко и нет дождя. В дождь выезжаю в крупные города.       Боюсь встречи. Ещё больше боюсь не-встречи. Представляю, как прихожу на берег, а там нет моей Русалочки – и не было никогда. Поэтому и не спешу приходить. Но что, если она ждёт? Ох, Ната, Ната, неужели ты во всё это действительно веришь?

***

      То ли от нетерпения, то ли от горячего песка, забившегося в сандалии, жгло пятки. Ната всё быстрее спускалась к морю. Пляж был заполнен детьми и взрослыми, шумными компаниями, пожилыми парами. От ларьков пахло горячей кукурузой, из динамиков гремело что-то современно-танцевальное. Всё как раньше.       Набравшись смелости, она обогнула пляж и пришла на тихое, пустое место у самой воды. Удивительно, но все звуки с пляжа здесь были еле различимы. Только море прибегало на берег, как щенок, шептало: «Шурх!», не умея гавкать, – и убегало, чтобы найти в воде новый камешек или ракушку с жемчугом. У самой воды, как хозяйка морского щенка, сидела женщина в соломенной шляпе с широкими полями. На коленях у неё еле помещался огромный альбом, в котором она что-то увлечённо рисовала красками, казалось, никого и ничего вокруг не замечая. Ната знала, как раздражает людей наблюдение за их работой, но любопытство было сильнее здравого смысла, и ноги сами понесли её поближе к художнице.       Альбомный лист пересекали акварельные барашки волн, а в центре, на мостике, одиноко стояла тёмная фигурка в белом платье. Её русые волосы были спутаны от ветра.       – Моя Русалочка! – удивлённо прошептала Ната.       Художница вздрогнула и удивлённо обернулась. Увидев Нату, она не разозлилась, но улыбнулась и прошелестела:       – Нет, это не Русалочка, это Ассоль. Я рисую для одного кафе на берегу, оно называется «Алые Паруса». Им нужно что-то для стенда у входа, а мне давно хотелось здесь порисовать, и я взяла заказ. Такое тихое место. Удивительно, правда?

***

      Её приглушённый голос бежал, как ручей по камешкам. Странный говор, непохожий на местный, выдавал приезжую, но, судя по загару, живущую здесь уже достаточно долго. Я не могла в это поверить: именно так могла бы выглядеть моя Русалочка, если учесть, сколько лет прошло с тех пор, как мы не виделись. Я извинилась за вторжение, а она пригласила меня съесть по мороженому – после того, как дорисует.       Пока я ждала, сидя на берегу, мой мозг отчаянно твердил мне о том, что сходит с ума. Странное чувство, будто я нахожусь на границе двух миров, не отпускало меня. В одном мире были художница и мои воспоминания о вымышленной подруге. В другом – моя Русалочка, ставшая художницей. Я не знала, к какому миру мне сейчас стоит примкнуть.       Я подумала, что единственный способ узнать о художнице наверняка – спросить её имя. Не знаю, что я хотела услышать. Она могла бы сказать, что её зовут Марина, и я снова мучилась бы в догадках. Но какая-нибудь Аня или даже Олеся могли бы снять все подозрения: слишком скучно для русалки.       Художница отложила альбом, улыбнулась и кивком головы дала понять, что можно идти.       – Я Ната, – немного невпопад выговорила я. Как будто мы дети, и пришло время знакомиться, чтобы начать игру.       – Я Таша, – она ещё больше улыбнулась, как будто знала, что я хочу вывести её на чистую воду.       Да, легче не стало. Двоемирие раздирало меня на части, а я не могла решить, какую интерпретацию событий выбрать. Вот одни проблемы с этим гуманитарным образованием: постепенно убеждаешься, что в мире нет ничего точно определённого. Таша, значит. Тёзка. Странно, конечно, но мало ли в мире Наташ?       Таша осторожно несла альбом, подставляя ещё не высохшую картину под полуденные лучи солнца. Русалочка, призрак, мираж, наваждение. Стоит только расспросить, кто она и откуда, и этот мираж исчезнет. А пока можно идти до кафе, слушать волны, мучиться сомнениями.