Дитя моря

      Мало помню о школе. Поначалу меня пытались заставить разговаривать, но я только шептала иногда, а это всех раздражало. Не скажу, что молчание усложнило учёбу, скорее, наоборот: я пыталась писать понятнее, много плавала, рисовала. Так я дотянула до лета, а летом почти переселилась на берег. Из огромных картонных коробок я сделала «домик», в котором читала, отдыхая от плавания, и съедала приготовленные бабушкой обеды. На берегу всегда было очень тихо, люди с пляжа сюда не приходили. Только когда в соседнем лагере началась смена, на берег стала прибегать девочка.       В первый же день нашего знакомства, когда я только тихо смотрела на неё из домика, она рассказала о себе всё. О том, как она приехала в лагерь. О том, что полюбила море. Обо всех новых знакомых и о подругах, оставшихся в родном городе. Кажется, даже о любимой еде. Это был непрекращающийся поток слов, но я не отвечала. Тогда и она замолчала. Я думала, что она уйдёт, но она только на минуту задумалась, а потом воскликнула: «Так ты русалочка!» – и рассказала мне всё, что знает о русалках, а знала она много, и ещё больше – выдумывала. Бледная, худая, растрёпанная, как воронёнок, – а глаза живые, весёлые. Коленки в зелёнке («Неудачно через забор перелезла, знаешь, какой высокий, а я на спор!»). В тот же вечер я нарисовала странную гостью в альбоме. А она начала приходить каждый день, и не произносила ни звука, будто приняв правила игры. Но нам было интересно вместе даже без слов. Впрочем, иногда она была не в силах сдержаться.       Плавала она так себе. И очень боялась медуз, зная о них только то, что они больно кусаются. Когда я ловила их у самой кромки берега и бросала подальше в море, моя новая знакомая кричала на весь берег: «О, повелительница волн, Русалка, владычица морская! Сжалься надо мной, не посылай этих медуз по мою душу!» – и заливисто смеялась. Я улыбалась, чувствуя, что ещё немного – и тоже расхохочусь.       А однажды она сказала: «Я скоро уезжаю». Я знала, конечно, что дети из лагеря в конце лета разъезжаются по домам. Но мне было горько. Моя подруга уезжала, и я ничего не могла сделать. Кроме одного – прийти поздно вечером на берег, чтобы попрощаться.       Тогда я впервые узнала её имя, такое родное – Наташа. Ната. Она «прочертила» его по звёздам. Их было так много, что и считать не стоило. Нате они нравились, но меня больше привлекало ночное море: тёмная пропасть под тёмным небом, от которой остался только звук. Мы слушали море и молчали, да и сказать было нечего. Наташина куртка укрывала нас от ветра, горячий чай в термосе согревал.       – Мне пора. Прости.       Ната готова была расплакаться, и я, чтобы успокоить, обняла её так крепко, чтобы хватило на много-много дней. А потом она вернётся, обязательно вернётся…       Ната подобрала термос, включила фонарик и убежала. Я смотрела вслед, но она не оглянулась. Несколько минут спустя, убрав ладони от лица, я поняла, что всё ещё укрываюсь Натиной курточкой. Забыв, что не разговариваю, я закричала так громко, как смогла: «Вернись, вернись!», а потом вскочила и понеслась к лагерю. В темноте, почти на ощупь, я каким-то чудом добралась до калитки и застучала. На стук пришёл дежурный. Я протянула ему курточку:       – Это Наташе из десятого отряда, она в комнате с Любой, Соней и Леной.       Не знаю, понял ли он меня. Передав курточку, я поспешила домой.       Я не переставала ждать. Знаю, как это глупо: летние приключения обычно быстро забываются. Через год или через два она бы забыла меня. Но я приходила на берег и через год, и через два, и до окончания школы. Потом я стала уезжать на учебный год в город – сначала в художественное училище, потом в институт. Работу тоже нашла в городе. А лето проводила на берегу. Нет, я уже не ждала её, но это был новый ритуал: приехать на лето, повидаться с морем и домом, проверить, нет ли на берегу бледной растрёпанной девочки, хотя девочке этой было уже за тридцать. Моя речь быстро исправилась, но, наверно, из-за привычки задумываться в середине фразы была не всегда разборчива.       В последние годы я работала в городском театре, художником и кем придётся. И пока театр уезжал летом на гастроли, я возвращалась к своему берегу, живя за счёт подработок. Рисуя Ассоль для вывески кафе, я думала, что она могла быть похожа на меня в детстве. По крайней мере, я тоже ждала, пусть и не алых парусов, но хоть каких-то парусов, поездов, самолётов из далёкого, холодного края, где живёт самая весёлая на свете Наташа. Я всё ещё её помнила, и в тот самый момент, когда я подумала, что она никогда не вернётся, меня испугал внезапный громкий шёпот:       – Моя Русалочка!       «Пересидела ты на солнце, радость моя», – прозвучал голос бабушки в моей голове. Я оглянулась. Ната ли стояла прямо передо мной, или море шутило, насылая по мою душу призраков прошлого?       – Нет, это не Русалочка, это Ассоль...       Я что-то объясняла про заказ, но видела только глаза. Жизнерадостные, как в детстве, как будто все эти годы жизнь только и давала поводы для радости. А ещё в них была такая неприкрытая любовь, что я смутилась и предложила поговорить за стаканчиком мороженого. Я дорисовывала Ассоль, и мне казалось, что каким-то древним, южным морским колдовством я воплотила свою мечту.       – Я Ната...       «Узнала!» – счастье и боязнь поверить в него раздирали меня на части, а я только и могла, что наконец-то представиться.       – Я Таша.       Ну, не бросаться же на шею с криком: «Это я, твоя Русалочка». Это подождёт. Почему-то я знала, что теперь мы будем вместе. Много-много дней.