Между ненавистью и смертью

-Кили? Я подумал...- неохотно пробормотал Торин, - Не уезжай. Ты и...Тауриэль, вы можете скрепить ваш союз по законам гномов. И остаться в Эреборе. Я даю свое согласие. У молодого гнома с грохотом выпала из рук горсть мелких вещичек, которые он только что выгреб из шкафа. -Подожди! Ты серьезно? - Как никогда. Но торжество состоится не раньше, чем закончат реконструкцию главных ворот и тронного зала, а заодно отстроят Чертог Трора. Еще не хватало пировать на руинах. -Да! Да, - казалось, Кили его уже почти не слышит, - Я должен сказать ей! И племянник короля стрелой вылетел из комнаты. Торин проводил его взглядом и остался доволен: кажется, план понемногу начинает претворяться в жизнь. Он ожидал, правда, что Тауриэль не сразу согласится на «заманчивое» предложение жить в Горе. Но, судя по всему, за прошедшие месяцы она действительно привыкла к Эребору. Кили каким-то непостижимым образом перезнакомил ее со всеми, кого знал сам. И даже с Дис они сошлись, ну что за напасть! И хотя Торин имел лишь смутное представление о том, где именно в его королевстве обитает нареченная Кили, он прекрасно знал, что она всегда где-то рядом. Кроме того, на сговорчивость эльфиек похоже благотворно влияет война, тяжелые раны возлюбленного и громкое изгнание из капитанов стражи Трандуила. Так или иначе, Тауриэль нисколько не возражала, и закипела подготовка. К большому удовольствию Торина, оба его племянника проявили неожиданное рвение на ниве реконструкции ворот и залов. Он и сам трудился за троих, но подумывал о том, как было бы удачно, если бы все строители временно собрались жениться на эльфийках - исключительно во имя повышения производительности труда... А то получалось, что не видать никакой свадьбы раньше, чем к следующему Дню Дурина. *** С тех пор, как Гэндальф, Бильбо и Ангвен покинули Эребор прошел год. За это время Король-под-Горой успел возрадоваться по поводу того, что его сердце наконец остынет до прежней температуры; с удивлением признать, что этого не произошло ни через три дня, ни через сто дней; и, наконец, измучившись от этих непрошеных чувств, с головой уйти в государственные дела, чтобы хоть как-то отвлечься. Он засиживался до глубокой ночи за чертежами, только под утро отпускал Совет Старейшин - а после завтрака собирал снова, он пропадал часами в кузнице, словно одержимый - вспоминал все премудрости, которые выбросил из головы на время Похода. Балин и Двалин отчетливо видели - с королем творится неладное, а потому старались всюду следовать за ним, пытались разговорить и выведать, что произошло, чем только сильнее выводили его из себя. Но в сто раз тяжелее Торину было, когда он оставался один. Иногда эти чувства так обострялись, что ему хотелось умереть от тоски, от невозможности что-то изменить. Сердце, за столько лет превратившееся в холодный камень, теперь напоминало открытую рану, из которой хлещет горячая свежая кровь. Оно не желало принимать никакую правду, хотело любви. Но разве можно получить ее, тем более теперь, уже отпустив? Торин боялся сорваться, сделать какую-нибудь глупость. Ненависть ко всему эльфийскому роду и любовь к одной-единственной из него кипели в нем наравне. Он не знал, чего больше боялся: что он увидит ее снова и не сможет удержать себя в руках или что больше никогда не увидит вовсе. Последний страх победил. Он давно заметил как Кили в качестве своей доли сокровищ выбирает в основном изящные мелочи да украшения, которые могли бы понравиться деве. Дарит их своей даме и, судя по счастливому выражению его лица изо дня в день, они ей нравятся. У Торина возникла безумная идея. Чем он хуже? Его возлюбленная, пусть и не догадывается об этом, будет рада получить настоящий королевский подарок. О, уж он-то не ограничится безделушками, он может позволить себе взять все, что угодно в сокровищнице Трора. Однажды Торин уже хотел вручить ей эльфийские драгоценности из Ласгалена, но ведь там есть и кое-что получше. То, что удалось спасти из Мории, то, что когда-то было создано в ее родном Эрегионе. Торин не без труда разыскал ларец. Сплав золота, сияющий ярче, чем лучи заката, темные кроваво-красные гранаты и рубины...Ожерелье было массивным и в то же время удивительно изящным. Оно шептало о любви и кричало от пламени. Только оно и могло быть достойным... *** Но с первой попытки, тем не менее, вышло хуже некуда. Еще в канун Середины Лета под предлогом крайней степени благодарности Король-под-Горой с целым караваном отправил в Лориэн свой подарок. Работу мастеров Гвайт-и-Мирдайн, ее родичей, едва отыскал и буквально от сердца оторвал. Это надо же — отдать добровольно такое сокровище — и кому, эльфам! И что же он получил в ответ? Все то же ожерелье с короткой запиской «Благодарю тебя, Торин Дубощит. Но я помню про Наугламир. Пусть сокровища гномов остаются у гномов, не хватало нам еще одной войны. А.». Записка была на кхуздуле. «Да она снова издевается надо мной!» - подумал Торин, борясь с желанием придушить гонца, чтобы снять напряжение. Если бы Король-под-Горой только знал, какой эффект произвело ожерелье в Золотых Лесах, он никогда бы его не отправлял. О, Ангвен, вопреки всему, узнала работу ювелиров Келебримбора с первого взгляда. И не знала, то ли залить ее слезами, то ли носить у самого сердца, то ли запустить ею в ближайшее дерево. Ей потребовалось столько дней, чтобы воспоминания, разбуженные Эребором, приугасли и жизнь лесного эльфа снова стала обретать краски. В один миг от спокойствия не осталось и следа! Она нолдэ, она выросла в блеске Гвайт-и-Мирдайн, и сердце ее жаждало великих замыслов и свершений, какими славился ее народ.* Всем сердцем она желала бы теперь уйти за Море, но этот путь был навеки закрыт. «Ненавижу тебя, Торин Дубощит» - думала она, выводя на кхуздуле, изучением которого развлекалась в последнее время, ответное письмо, - «Ненавижу и обожаю, как это ожерелье, как свою память». Вот так и вышло, что их чувства друг к другу полностью совпадали, когда вконец отчаявшийся Торин задумал иной, более хитрый, но гораздо более рискованный план: устроить свадьбу Кили и Тауриэль. Он ожидал не меньше, чем народных бунтов по такому случаю, но вскоре обнаружил, что единственный недовольный тут - это он. Негодование сменилось предвкушением: дав разрешение на свадьбу Кили, он одновременно показывал, что его ненависть к эльфам имеет свои пределы, и получал законный повод заманить свою «добычу» в Гору. В конце концов, порешили торжество назначить как раз на канун Дня Дурина, от же теперь — День Возвращения в Эребор. Темпы работ пришлось ускорить в два раза. Гномки-рукодельницы уже мастерили для Тауриэль традиционный подвенечный наряд, пересказывая друг другу все всплывшие по такому поводу сплетни. И как она принца в Эсгароте исцелила, когда он погибал от отравленной стрелы, и как на Воронью высоту за ним примчалась, послав перед этим Трандуила "в" и "на" - здесь мастерицы фантазию не сдерживали, несмотря на то, что такие ругательства были только в их родном кхуздуле. И главное, конечно... - А принца-то эльфийского она отшила ради нашего Кили, вот что я скажу. Сыночка трандуилова Леголасом зовут, я его сама не видала, но говорят - красавец писаный, статный, как отец, только еще и сердце доброе. Ухаживал за ней, сказывают. Да только она как Кили увидела, так обо всем позабыла: одно слово - любовь... - Прямо так и отшила?! Это ж какими словами?... - Да какими там словами! После того, как в Битве мы победили, он увидал, как они целуются - прямо на башне сторожевой, понял все да и унесся прочь, что твоя стрела. - Прямо на башне?! - Ох, ну, известное дело: он в крови, она в крови, вокруг орки изрубленные, а они оружие побросали и целуются! - О, Махал... Все это Торин предпочел бы не слышать, но слышал ежедневно и на каждом углу. Сама эльфийка предусмотрительно королю на глаза не попадалась, но он знал теперь о каждом ее шаге. А еще Торин ждал. О, это он умел делать виртуозно, еще с тех самых пор, как бежал из Эребора, спасаясь от драконьего пламени. Многие годы он только и делал, что ждал, поэтому оставшиеся до Дня Дурина месяцы казались ему ничтожными. И вместе с тем — непреодолимыми. Ожидание делало его все мрачней и мрачней, и только работа над восстановлением великолепия чертогов могла оживить его лицо. Однако, когда пришло время рассылать приглашения, настроение Торина волшебным образом улучшилось. Большинство посланий ему достаточно было подписать своей рукою, на некоторые и вовсе ставилась только королевская печать, которой заведовал Балин. Но было несколько писем, которые король считал обязательным написать сам. Первое, адресованное Бильбо Бэггинсу, почтенному взломщику, было написано в шутливой манере. Мол, дорогой друг, вы, небось, только домой зашли, еще и вещей не разбирали, это очень кстати - поворачивайте обратно и снова топайте к Горе. Торин был уверен, что полурослик не отправится в это опасное путешествие по новой, даже ради свадьбы Кили. Второе письмо было очень длинным и предназначалось Гэндальфу - у Торина помимо приглашения скопилась целая гора (еще повыше Одинокой) вопросов к нему. После этого он засел писать письмо Ангвен. Найти желающих отнести послание в Лотлориэн после предыдущего похода еще предстояло, и то была задача не из легких. Но куда сложнее, в тысячи раз, было написать хотя бы пару слов. Первая версия письма получилась слишком официозной, вторая, напротив, чересчур неформальной. Измучившись, Торин написал коротко: «Я дал согласие. Кили и Т. поженятся в канун Дня Дурина. Будем рады тебе. К тому же, к Т. никто не приедет. Уверен, ей нужен кто-нибудь из ее народа» И постскриптум: «Здесь есть на что взглянуть». С горем пополам найденных гонцов пришлось вернуть, чтобы дать автору послания возможность дописать снизу: «Король Эребора», а ниже «Торин Дубощит». Это приглашение впоследствии сыграло ему на руку. Когда Кили и Тауриэль явились, чтобы обсудить церемонию, он заметил, как счастье и печаль соседствуют на лице эльфийки. -Я полагаю, что-то из свадебных традиций твоего народа можно соблюсти также, - благосклонно сказал он, - Ангвен поможет тебе в этом. -Вы ее пригласили? - не поверила своим острым ушам невеста. Торин кивнул. Кажется, он стремительно превращается в «любимого короля» из «проклятого изверга». М-дааа, стоит послать приглашение и Трандуилу. Увидеть, в какую ярость придет владыка Лихолесья, конечно возможным не представляется, но даже думать об этом приятно. Вот он-то пусть даже и не думает, что эта свадьба какой-нибудь там символ дружбы народов! *** Подгорное королевство стремительно расцветало. Вершина Одинокой горы была покрыта снегом, а на дворе уже сменялось теплой осенью щедрое лето. Обитатели Дейла, обживавшие полуразрушенный город, каждый день наблюдали один ярче другого закаты — сверкающий Эребор заливал мягкий золотистый и пламенный розовый свет. Хрустальные струи Келдуина были ни дать ни взять обещанной пророчеством «рекой золота» из ворот гномьего королевства. Торин, пытаясь отвлечься, украдкой наблюдал за племянником. Его счастливая физиономия возникала утром в тронном зале и во все стороны волнами распространяла ощущение глубокой радости. Короля поражало: Кили был моложе, глупее и неопытнее, но явно лучше разбирался в себе, в окружающих, в том, как жить. -Каково это? - как то за кружечкой эля нарочито небрежно спросил Торин, - Вы невозможно разные. Наши народы полная противоположность друг другу. Кроме вас никто не хочет этой свадьбы. Так как? Кили усмехнулся, щелчком отправил в рот кусок рыбы и, жуя, сообщил: -Когда мы скитались, ты грезил о возвращении в Эребор, и все думали то же самое - это безумие! Но это удивительное безумие, сладчайшее! Ты сам знаешь, насколько мало ощущается своя нищета, когда любишь. -Скажи, а если бы...если бы тебе вдруг выпало стать королем, если б из нас троих выжил ты один. Как бы ты поступил с ней? -Как подобает королю. Я хочу сказать...Не может быть правителем тот, кто не способен защитить своих любимых. Я поставил бы ее рядом с собой, выковал корону — такую легкую и тонкую, чтобы она никогда не стала для Тауриэль бременем. И... -И твой народ выставил бы вас из Эребора! Кили шумно запил эту реплику элем, хлопнул кружкой об стол и сказал: -Ты, Торин, и правда считаешь, что среди всей этой разрухи, смертей, холода и голода кому-то есть дело до моего выбора, даже будь я король?! Им страшно, им ужасно страшно, что обрушится новый чертог, что еще кого-то потеряют, что печи погаснут, что в этих стенах больше никогда не услышат детского смеха, что род Дурина прервется. Вот что имеет значение, спроси любого! Торин не стал никого опрашивать. Он просто во всеуслышание объявил, что это будет праздник, какого эта Гора и вся округа на тысячу лиг не видывала с тех пор, как прилетел Смауг. И народ на диво воспрял духом. Спустя месяц начали приходить первые ответы на приглашения. Гэндальф сообщал, что ни за что не пропустит такую вечеринку и надеется повидать гномов, Барда и «кое-кого из эльфов». Торина это насторожило. У него уже давно возникло ощущение, что волшебнику что-то нужно от Ангвен, что-то, о чем Король-под-Горой не имеет ни малейшего понятия. Он не мог понять, почему это его так тревожит. Кили же подобными вещами не интересовался. Он торжествовал — и заслуженно. Кроме него ни одна душа, похоже, не заметила, что происходило между дядюшкой и «его эльфийкой», пока она была в Эреборе. Наблюдая за ним после ее ухода, он окончательно убедился, что вскоре Торину понадобится дружеское плечо и добрый совет. А что может быть лучше, чем невзначай обронить «Чтобы доказать Тауриэль, что я ее люблю, мне пришлось сначала убедить ее, что между нашими народами могут сложиться близкие отношения». Потом он намекнул дядюшке, что, сочетайся они браком за пределами Эребора, их гостями станут эльфы и, конечно, «эта милая девушка, что едва не отдала жизнь за тебя». И разумеется, Торин еще не успел отнести обратно в сокровищницу присланное ему обратно гранатовое ожерелье, как решение было принято. _____ * - "О Трандуиле и Элерриан" Мари Жють, почти точная цитата, встала как родная.