The Desperates

Хань поднимался на шестой этаж на лифте и не мог найти себе места. Что он творит со своей жизнью, понять так и не получалось. В закрытом пространстве было душно: то ли воздуха не хватало, то ли состояние само по себе такое. Паршивое. Гиперактив тщательно гасился таблетками, но Хань прекрасно знал – с Минсоком не помогут и препараты. Створки кабины медленно разъехались в стороны, и Хань встретился лицом к лицу с Минсоком. Время на размышления и приведения мыслей в порядок стремительно уменьшилось до нуля. – Ты сильно задержался. Я думал пообедать с тобой, а уже конец рабочего дня, – с досадой проговорил Минсок и шагнул в лифт, нажимая на кнопку последнего этажа. Хань сглотнул и почувствовал тёплую ладонь, обхватившую его ледяные пальцы. Когда двери сомкнулись вновь, Лу Хань словно пропитался запахом гибискуса, а ноги едва не подкосились. Колено как-то странно щёлкнуло, внезапно согнувшись, но он смог удержать равновесие. Они вышли на двадцатом этаже, дальше свернули в узенький недлинный коридор и поднялись по высоким ступенькам ещё на пол этажа. Мин отпер тяжёлую железную дверь ключом и пропустил Ханя вперёд. Маленькое помещение, освещённое едва работающей лампой. Дальше шла ещё лестница – уже вертикальная, упирающаяся в люк. Ханю пришлось лезть первым. Люк поддался почти сразу, но чтобы поднять тяжёлую ставню, пришлось постараться. Гулявший на крыше ветер прибивал её обратно. Хань кое-как выполз на крышу, испачкав брюки на коленях пылью от мелкого гравия, и помог выбраться Минсоку. Альфа тут же схватил его за руку вновь и потащил к высокому парапету. Хань прикинул, что запнуться не должен, и прикрыл глаза. Страшно. Он всегда боялся высоты, а сейчас так легко позволил утащить себя на крышу высотки к самому краю пропасти. – Не знал, что ты такой романтик, – дрогнувшим голосом просипел Хань, чувствуя, как Мин обнял его со спины и положил голову ему на плечо. – Боишься? – с удивлением. – Красиво же. И тут безопасно. Плюс – нас никто не увидит здесь. Хань не осмелился открывать глаза и прыснул при словах Минсока. Безопасно, как же. Одно неосторожное движение – и тебя размажет по асфальту. Если вообще хоть что-то останется. – Просто не смотри вниз. Смотри на горизонт, там очень красиво, – шепнул вместе с порывом холодного ветра Минсок и плотнее прижался к Ханю, ухватив маленький участок кожи на шее губами. От нехитрой манипуляции Хань покрылся гусиной кожей. – Я расстался со своим парнем, и теперь полностью твой. Надеюсь, Чонин не держит на тебя зла. – Мне нужно время, – на автомате прошептал Хань по-китайски, но не осмелился произнести это заново для Минсока, лишь прочистил горло и произнёс: – Нет, всё в порядке. Хань не мог держать язык за зубами: когда разум хотел выдать колкость, она обязательно срывалась с его языка так же, как и ирония, сарказм и мысль «говорю о чём думаю». И каким-то защитным механизмом в его голове было предустановленно говорить последний пункт всегда на родном языке. В Корее его мало кто понимал, и это давало фору, чтобы придумать ответ получше и спрятать собственные чувства подальше. Так и в этот раз: отталкивать Минсока сейчас было глупейшим решением, но в личной жизни Ханя творилась полная чехарда, уследить за развитием которой он сам был не в силах. Хотелось нажать на «стоп» и переосмыслить собственные, уже совершённые действия и слова, хотелось что-то переделать и переиграть, но не выходило. Новые события наслаивались друг на друга как снежный ком, катящийся с горы и не оставляющий ни единого шанса быть спасённым. Хань словно бежал сломя голову вперёд, без оглядки, словно его гонят поганой метлой. Он не понимал, что происходит, да и на понимание ни времени, ни сил не оставалось. Он приходил домой поздно вечером, падал на нерасправленную кровать и тревожно засыпал, встречаясь во сне с Чонином. Он гнал от себя кошмарные сны, не высыпался, а на утро ехал на работу, потом – к Минсоку. Он чувствовал себя измотанным, и даже на работе начали замечать рассеянность Ханя. То бумаги не те подпишет, то отчёт с нестыковками утвердит. Он боялся находиться один в квартире, поэтому приходил очень поздно, даже если выдавалось свободное время. Он гулял такими вечерами, пока ноги не отказывались идти дальше, а потом всё так же приходил домой и тревожно засыпал. Минсок терпел долго, пытался повлиять на Ханя хоть как-то, пытался вновь завести разговор о переезде и смене работы, но Хань твёрдо отказывал. В конце концов однажды он просто пришёл домой и понял, что ключ снова не захотел проворачиваться. На этот раз дверь не потянули сразу же, дав Ханю фору в полминуты, чтобы мысленно подкинуть монетку и понять, чего хочет он сам. Говорят, что подброшенная монетка – очень действенный способ узнать собственные желания. Пока монетка летит, ты загадываешь два варианта, располагая каждый на своей стороне монеты, но уже мысленно молишься, чтобы выпала нужная сторона. Так и теперь. Хань загадал на «орле» Чонина, хотя, по логике вещей, никого другого и не могло быть в этой квартире. Хань твёрдо шагнул внутрь, прикрывая за собой дверь, и услышал чьё-то бормотание в дальней комнате и негромкую музыку. Кажется, Чонин напевал песню. И наверняка собирал свои вещи. Хань обтёр вспотевшие ладони о пальто и двинулся по коридору, сняв предварительно ботинки. Голос был высоким и никак не походил на чониновский, но Хань, упорно уверяющий себя в единственно верном варианте, мог бы догадаться, если бы не психологические уловки. Когда он встал в проёме двери, то чуть не съехал по косяку на пол от неожиданности. – Что ты тут делаешь? Решка. Не орёл. Неожиданный исход даже при единственно верном варианте. Минсок стоял между картонных коробок, в которые аккуратно складывал вещи. Его вещи. Из динамика телефона, лежавшего на кровати, лилась мелодичная и заводная песня с тоненьким женским голоском. А перед Ханем стоял пойманный на горячем Ким Минсок. – Я надеюсь, я услышу весомую причину, по которой ты оказался в моей квартире, не имея ключей. – Хань... – Минсок попытался подойти и обнять его, но Хань неосознанно отшатнулся и сложил руки на груди. – Я… мне надоело ждать, когда ты обратишь на меня внимание. Сколько прошло времени с того разговора, а ты всё ещё ничего не решил. Мне больно видеть твоё состояние и знать, что я ничего не могу сделать. Ты сторонишься моего общества, приезжаешь вынужденно и никогда – по собственному желанию. – Там Чонин, – не забыв напомнить о своём бывшем парне, который теперь сутками торчал в театре – Хань знал. – У тебя есть я, – зло ввернул ему в вину Минсок и снова попытался подойти ближе. Бесполезно. Хань вёл себя словно пугливый кот, почуявший опасность и вторжение на свою территорию. На самом деле так и было. Единственный комплект ключей, кроме ханевских, был у Чонина. А значит, Минсок был у него, чтобы забрать ключи. И что он мог наговорить ему, знал только сам Мин. И Чонин. А Хань кусал локти и плескался в неведении и раздражении. – Ты душишь меня, – проглотив ком в горле, произнёс Хань. – Дай мне оклематься и прийти в себя. Поэтому… Я не хочу знать, что двигало тобой, когда ты пошёл к Чонину за ключами. И тем более не хочу знать, что вы друг другу наговорили. А теперь уйди… – с нажимом. – Пожалуйста. – Как пожелаешь, – пожал плечами Минсок, закусив изнутри губу. Он схватил с кровати аккуратно сложенное пальто и телефон и боком вышел через дверной проём, молча обулся и вышел за дверь, перед этим оставив на тумбе ключи. Хань почувствовал себя вновь паршивее некуда. И теперь он совершенно не знал, что делать, но оставаться одному абсолютно не хотелось. Хань уселся на пол там же, где и стоял, привалился к стенке и покрутил в руках мобильник. Пролистал список контактов и не нашёл никого, с кем бы мог поговорить в данную минуту. Чонин и Минсок. Ханя рвало на части: одна из них хотела плюнуть на всё, позвонить Мину и попросить помочь с переездом, потому что надоело; вторая гналась за утекающим ручейком, Чонином, до которого было слишком далеко – в моральном плане; а третья просто мечтала послать нахер обоих, лечь спать, а наутро уехать отдохнуть куда-нибудь. Но его отпуск закончился недавно, и второй подряд ему не дадут. Хань посмотрел на часы и прикинул, что добраться до театра на машине займёт у него минут десять, встал, двинулся к тумбе в углу комнаты через груду коробок, пару раз чуть не запнувшись и не растянувшись на полу. Потянулся к ручке ящика и заметил на гладкой поверхности массивное кольцо. Минсок оставил. Хань взял в руки вещицу, повертев в пальцах, увидел отчётливый рельеф ястребиной головы с острым клювом и вспомнил, что именно с ним ассоциировался у него Минсок. Он знал, что ястреб символизирует жестокость, напористость, безрассудство. Он не мог приписать Минсоку злобу, как не мог сказать и того, что он Минсока знал хорошо. Он не знал его вовсе. И это пугало, отталкивало и заставляло брать тайм-аут в общении с ним. Хань положил кольцо в карман пальто, который застёгивался на замок, вытащил из тумбы плеер с наушниками и твёрдо решил держать путь к театру. Хань добрался даже быстрее, чем предполагал, но на охранном пункте его остановили. – Господина Ким Минсока сейчас нет, – торопливо пролепетал охранник, и Хань кивнул. – Я не к нему. Ким Чонин, не подскажете, он всё ещё здесь? Хань сжал руки в кулаки, искренне надеясь на положительный ответ. Охранник кивнул и указал на коридор, где можно было найти его. Хань шёл по этому коридору, дёргал дверные ручки и наконец почти в конце нашёл открытую гримёрку. Это было маленькое, тесное помещение с ярким светом. От двери шла небольшая лесенка с высокими и довольно узкими четырьмя ступеньками, тут же на стене было вбито несколько металлических вешалок. Прямо была ещё одна дверь, видимо ведущая к сцене. Через ещё четыре ступеньки. По левую руку от Ханя шла сама комнатка, длинная и узкая. У одной стены стоял длинный стол на два места с широким чистым зеркалом, обрамлённым яркими лампочками. На столе царил идеальный порядок, за исключением лежавшего на нём мобильного телефона и тарелки с недоеденной лапшой. У другой – старенькая небольшая кровать, аккуратно заправленная тонким бордовым пледом. Худая подушка лежала в уголке и на подушку откровенно не тянула. Так, охапка перьев в большой наволочке. Хань осмотрелся, скинул пальто на один из стульев и остался в тоненькой бежевой кофте. Натянул горловину на самый подбородок, озябнув, схватил рукава пальцами и решительно толкнул дверь, ведущую, предположительно, на сцену. Хань оказался за кулисами, в окружении плотных и тяжёлых бархатных штор. На сцене, казалось, сошлись два прожектора прямо в центре, и Хань подошёл поближе, чтобы разглядеть картину полностью. Он затаил дыхание и прислушался. Слышно было лишь мягкие глухие шаги по деревянной сцене и больше ничего. Он немного отодвинул штору и увидел Чонина. В узких, подкатанных до середины голени джинсах и растянутом тёмно-сером свитере крупной вязки с v-образным вырезом. Хань не слышал музыку, однако ясно видел сложные повороты, перетекающие из одного в другой. Он не знал, тот ли это номер, что был на концерте, но посыл и настроение этого танца точно были иными. В прошлый раз Хань видел в Кае закрытость, одиночество, хотя тот был на сцене не один. Сейчас же Чонин был откровенен и словно рассказывал танцем свою жизнь, а Хань чувствовал, как кошки скребут на душе. Он ли виноват в этом? Или просто у танца такое настроение? Чонин сделал оборот на одной ноге, и Ханю показалось, что он увидел его. Резко спрятался за шторой, словно нерешительный подросток. Ведь он хотел увидеть Чонина, поговорить с ним, а теперь прятался как школьник. Но он не знал, что бы ему хотелось сказать, не знал, с чего начать разговор, и, наверное, был бы выгнан в первую же минуту, как только Чонин увидел бы его. Хань не желал быть выгнанным, и, собираясь продлить своё пребывание рядом с Чонином, осторожно присел на пол за шторкой, обхватив ноги руками и положив подбородок между коленями. Через какое-то время он не выдержал и уснул. Проснулся от того, что его укрывают пледом. И он не сидит на сцене, а лежит на пружинистой кровати. – Не спишь, – констатация факта. – Что ты тут делаешь? Наручные часы показывали начало третьего ночи. Долго же он проспал на деревянном полу. – Хотел увидеть тебя. Хань отполз ближе к стенке, позволяя Чонину лечь рядом, но тот так и не сдвинулся с места. Тогда Хань накрыл его руку, покоящуюся на кровати, своей и легонько сжал. Чонин почти сразу руку вытащил, но сделал вид, будто ничего не произошло. – Я не знаю, что там тебе сказал Минсок, но… – Хань, помолчи, пожалуйста. Он мне сказал лишь одну важную деталь. Что вы – парные. Мне этого достаточно, чтобы простить тебе такие кардинальные перемены. Я многое могу понять, но принять – вряд ли. Мне нужно время, как и любому другому человеку в подобной ситуации, чтобы забыть, остыть и двигаться дальше. Хань, мы не играли в игрушки пару дней, мы были вместе три года, и как бы сейчас всё ни складывалось, мне… Нельзя просто всё выкинуть, понимаешь? Хань смахнул с переносицы слезинку и сжал зубы, стараясь не разрыдаться. Не разрыдаться не получилось. Хань дёрнул Чонина на себя, заставляя упасть на кровать, подождал, пока тот примет удобную позу, и уткнулся лбом ему в грудь, прямо в вырез кофты, где быстро-быстро билось сердце, нуждавшееся в исцелении. Чонин запустил пятерню пальцев в его волосы на затылке и положил на темечко подбородок. Так они и уснули. Хань проснулся от хлопка двери и резко сел на кровати. Сначала пару секунд приходил в себя и вспоминал, где он и что там делает, а потом увидел поднявшегося по ступеням Минсока. Вот так неожиданность. – Так и думал, что найду тебя здесь после вчерашнего, – потирая запястье, отрешённо произнёс Мин. Хань продрал глаза и постарался не смотреть на альфу вовсе. Одно только его появление пристыдило Ханя надолго. Встав с кровати, он заметил на столе отсутствие тарелки с лапшой и телефона, зато теперь там одиноко лежал сложенный пополам листок. Понадеявшись урвать его раньше, чем Минсок заметит, Хань досадно фыркнул и отвернулся после ехидной усмешки альфы. – А, прощальное письмецо. Что ж, я предполагал, что он не сумеет уехать молча. – Уехать куда? – бровь Ханя поползла вверх, и он без смущения разогнул лист.

«Я не знаю, любил ли ты меня. Да и это не особо важно, потому что я тебя точно любил. И люблю. Пусть на нашем пути есть преграды, но я надеюсь, мы всегда сможем найти друг друга, если будем в этом нуждаться. Прощай, Хань. Не болей, хорошо кушай и будь самым счастливым. К.Ч.»

– Как мило, – с неприкрытой иронией произнёс Минсок из-за ханевского плеча. – Где он? – со злостью. – Не знаю, – Мин пожал плечами и начал увлечённо делать вид, что чистит пальто от невидимых ворсинок. – Я спрошу ещё раз: где, мать твою, Ким Чонин? – сквозь зубы. – Не имею ни малейшего понятия… – продолжая заниматься чисткой. – Не кипятись. – Уж конечно. Твой балетмейстер и лучший танцор сваливает в неизвестном направлении посреди промоушена уже успешной оперы-балета, а ты ни сном ни духом. Как же. Не верю ни одному твоему слову. – Твоё право. Но я правда не знаю. Он мне не докладывал, когда сказал, что уйдёт с подписанным заявлением об увольнении или без него. Именно поэтому я вчера пришёл с его ключами. Он сам отдал мне их. – Не верю, не верю, не верю, – как мантру повторял Хань, сжимая в руках листок и зажмурив глаза. Хань присел на край кровати и уткнулся в ладони. Просидел так какое-то время в полной тишине, пытаясь прийти в чувства, потом залез в карман пальто и достал из него кольцо с ястребом. – Ты забыл вчера, – протянул Хань вещицу, которая тут же была отобрана и надета на палец. – А теперь уйди. Мне нужно побыть одному. Хань видел сквозь сплетённые пальцы, которыми прикрыл глаза, как Мин постоял ещё несколько секунд на одном месте, а потом быстро вышел, звонко отбивая каблуками туфель каждый стремительный шаг. – Чонин, где ты? Великовозрастный ребёнок, считающий, что вправе решать за других, ты где, мать твою?! – Хань теперь сжимал пальцами волосы и не мог прийти в себя. Слезы нещадно заполняли глаза и срывались вниз. – Я найду тебя, слышишь? Я доберусь до тебя! И тогда тебе мало не покажется! Хань был решительно настроен, хоть и осознавал собственную беспомощность. Он не имел представления, куда мог уехать Чонин. Он не знал, где его искать. А самое главное – для чего?