Лекарство от... 1. Лекарство от импотенции

Он был горячий. Такой горячий, что на нем можно было плавить шоколад. Но бескровные губы, волосы, грязными сосульками спадающие вдоль лица, восковая бледность и еще не до конца сошедший синяк создавали иллюзию, что на диване лежит криминальный труп, который мы спиздили из мертвецкой. Паша Я стоял ни жив ни мертв. Я даже не знал, восторгаться мне или бояться. Посреди кухни замер предмет моих грез и желаний. Широкие плечи, матовая после солярия кожа, влажные волосы, салфетка для рук, робким фиговым листочком прикрывающая крепкие бедра. Не мужчина, а подарок на День Рождения. Да еще и с моим пальцем во рту, к которому он присосался аки голодная пиявка. Дима Боги играют в кости и не спрашивают, хотим ли мы участвовать в их игре. Им дела нет до того, что там у тебя осталось позади – возлюбленный, дом, служба, карьера, мечта. Боги знать не хотят о твоей жизни, в которой каждой вещи находилось свое место и каждое желание, благодаря упорству и трудолюбию, могло осуществиться. Боги не берут в расчет наши планы и наши надежды; в каком-то уголке Вселенной играют они в кости – и вот по случайности выбор падет на тебя, и с этой минуты выигрыш или проигрыш – дело случая. Боги, затеяв партию в кости, выпускают Любовь из ее клетки. Пауло Коэльо. На берегу Рио-Пьедра села я и заплакала

Ожидание чуда Боль в очередной раз выплеснулась наружу из раскорёженного нутра. Хлестко, с оттяжкой прошлась по спине; задела переносицу, выгнула левую, с едва зажившими шрамами, бровь и плесканула в глаза, так что защипало. Он не заплакал. Включил воду в ванной, колонки в сотки и телевизор на полную мощность. Сполз по холодной стене на пол. Завыл. В унисон звякнули стекла в квартире, резонируя звук. Вперя абсолютно сухие, безумные глаза в пустоту, вцепившись до фиолетовых отпечатков пальцами в плечи, выл, не меняя тональность, пугая соседей. Ничего не замечая вокруг, выл в надежде исторгнуть из себя с кровавой рвотой, сорванным, саднящим горлом, внутренностями, зачем-то цепляющимися за не единожды ломаную решетку ребер, то страшное и мучительное, что поселилось в нем с недавних пор. За три года он так и не научился справляться с этим. Просто стал злее, грубее, жестче. Единственное, что помогало как-то балансировать на грани реальности этого мира и не попасть в дурку – бокс. Точнее, бой без правил, который импонировал ему куда сильнее, а если уж совсем начистоту – нелегальные бои, где он отводил душу, не ограничивая желание сорваться. Срывался и не раз – ломал руки, пальцы, ребра. Кому-то он, кто-то ему. Боль после очередной травмы приносила не страх остаться калекой, такого не было и в помине, а… парадоксальное облегчение. Она давала незначительную передышку от той, другой, плотно оккупировавшей позиции у него под сердцем, когда он узнал, что тех, кого он любит, больше нет. Всех. В один день. Нет мамы, папы, девушки, непонятно как оказавшейся в одной машине с его родителями. И не важно, что виновный понес наказание «по всей строгости закона», вспомнил он сухую протокольную фразу. Важно, что больше никогда и никто… – он снова издал звук, сдирающий наждаком горло, в миллионный раз режа себя по живому, – никто и никогда не обнимет так, как папа, не пожалеет так, как мама, и не поцелует так, как Ленка. Было далеко за полночь, а он все выл и выл, роняя кровавую пену с губ и затыкая рот полотенцем, чтобы хоть как то заглушить звук. Утро застало его свернувшимся в позе эмбриона на кафельном полу в окружении сюрреалистической росписи из кровавых разводов. «Не сдох», – констатировал очевидное, давно разочаровавшись в милостях Судьбы. Поднялся, включил душ, с удовольствием подставляя под тугие струи затекшее тело. Постоял, смывая разочарование еще одной пережитой им ночи. Подумал о том, что сегодня бой и, возможно, сегодня… Он загадочно улыбнулся, принимаясь растираться жестким полотенцем. Высокий рост, широкие плечи, крепкие бедра, хорошо прокаченные мышцы на руках, груди, спине и ногах делали его взрослее, чем он был на самом деле, а необычного цвета глаза – утонувшего в древесной смоле солнца – интереснее и опаснее. Черные густые волосы, вызывающе небрежно подстриженные, добавляли шарма, усиливая сходство с крупным хищником. Павел Шер, он же Тигран, он же Тигр, был известен в среде уличных бойцов своим пофигизмом, цинизмом и редкой даже для подобного ремесла жестокостью. А еще тем, что за три года не отказался ни от одного боя, даже если противник заведомо был сильнее и опытнее. Шеру нравилась игра, нравился риск, накал эмоций за секунды до окончания раунда. Учредителям подпольных боев импонировал наглый, отвязный на всю голову высокорейтинговый фаворит, которому они платили немалые деньги за выступления. Беспроигрышный вариант. Любители крови и острых ощущений слетались как пчелы на мед, подрагивая от возбуждения и предчувствия зрелища. Тигр умел удовлетворить и тех и других. А еще Павел Шер был обладателем официального чемпионского титула, медалей, различных призов и нереального перечня выигранных боев. Признанной гордостью Федерации профессионального бокса и боев без правил. Лучшим учеником Шведова Михаила Михайловича, трехкратного чемпиона мира по боям без правил. Спортивная карьера складывалась удачно, Павел мог позволить себе все – или практически все – о чем только может мечтать парень его возраста. Но ему были не интересны спортивные машины, брендовые шмотки, клубы, цацки и женщины. При всем его видимом благополучии мечты его были нестандартны и далеки от реалий этого мира. В свои двадцать один он грезил… о смерти. Вот так банально, нисколечко не феерично и не пафосно. Зациклился, понимая, что гониво, но, не имея возможности и желания переключиться, лелеял этот чумовой бред на протяжении трех долгих лет, обсасывал, обгладывал, как голодная собака кость, просыпался с ним и засыпал, и только во время боя отодвигал, отставлял на второй план, плавая в адреналиновых вспышках ощущений, чувствуя себя живым. Он знал, какой будет его смерть. Не случайной. Не от скользкого от крови лезвия. Не от дозы лекарств, превышающей допустимые нормы. Смерть будет яркой, как росчерк молнии; неотвратимой, как догорающий закат, и быстрой. Это будет смерть от руки достойного противника, если, конечно, повезет. Немножко нервировало то, что везение слегка запаздывало. Сильных было много, но достойных… ни одного. Он научился терпеть. Выбирал. И скрашивал томительное ожидание и бессонные ночи возникшим у него хобби. Хобби появилось внезапно, в первом часу ночи, когда Пашка, спасая соседей от своего дурного воя, метался по улицам в поисках выхода нахлынувшим эмоциям. Оно – еще не зная, что оно хобби – выскочило на него из-за угла в облаке белокурых локонов, веероподобных ресниц, нереалистично фиалковых глаз и убойного амбре из знойного парфюма, шампанского, ментоловых сигарет и пялилось беззастенчиво и вожделенно, обшаривая пьянющим в дрыбаган взглядом спортивную фигура визави на предмет экспресс-секса. – О! – выдохнули они одновременно. И оба восхищенно. Чему так восхитился гей, Шер не стал выяснять, своим обостренным чутьем хищника сразу уловив – это именно то, чего ему так не хватало. Дрогнули чуткие ноздри, ресницы скрыли нездоровый блеск. – Беги – прошептал, растягивая губы в голодной улыбке. Трезвеющий на глазах гей не заставил просить себя дважды, развернулся на каблуках и ломанулся по переулку, путаясь в длинных голенастых ногах. Пашка дал ему форы три минуты и, втягивая носом воздух, как гончая, ринулся на запах; еще не зная, что будет делать, когда поймает, но изощренным воображением догадываясь, что будет весело. Однозначно веселее, чем выть на пустые стены. Он вернулся домой под утро. Усталым. Счастливым. Завалился в постель и проспал без сновидений практически до обеда. Ночной город заиграл яркими красками, суля запретные радости. Совершенно равнодушный к жрицам продажной любви, гопникам и малолеткам, клянчившим «закурить» и тут же сбегавшим, столкнувшись с ним взглядом, Шер всей душой, каждой клеточкой своего опустошенного сердца воспылал страстью… нет, неконтролируемой ненавистью к женоподобным трахающим друг друга в задницы извращенцам. Получая какое-то ненормальное наслаждение, садистское удовольствие, когда клочками срезал длинные лелеянные и холимые их обладателями пряди. Нож-бабочку он пристрастился всегда носить с собой, пряча в высокий кроссовок. Лишив несчастного гея красоты и гордости, заставлял того отжиматься, подтягиваться, бегать стометровку на время, преодолевать полосу препятствий – в общем, воспитывал как мог, прививая навыки физической подготовки, следуя рядом и читая лекции о гигиеничности и эстетичности коротких стрижек и полезности занятий физкультурой. А когда было совсем плохое настроение, не зацикливался на лирике – ломал пальцы, носы, челюсти. Искал лекарство от боли, которого не было. Он так устал, что сейчас был рад любому заменителю. Ненавидя, в кровь разбивая пальцы, выигрывал себе еще день жизни. Каждая новая жертва подобной терапии, корчась у его ног, забирала частичку отчаяния, хоть ненадолго возвращая эмоции и ощущения. Он полюбил ночь. Время охоты и правящего в ней беспредела. Тигр, идущий на запах. Хищник, собирающий свою дань. Просто несчастный… запутавшийся, отчаявшийся, уставший… Сон с кошмарами или без сновидений, если удавалось поразвлечься. Крепкий кофе в турке. Полуфабрикаты готовой еды. И апельсины. Яркие солнечные шарики, катающиеся по квартире, оживляющие интерьер и восполняющие запасы витамина С ее единственного обитателя. И бесконечные дни ожидания с провалами в вечность.