Лекарство от... 1. Лекарство от импотенции

Паша Я шел по городу, поглядывал по сторонам и улыбался, пока не заметил ее. Точнее, ее прямую напряженную спину; маленькую, упругую попку, мелькавшую среди отъевшихся за зиму задниц; длинные стройные ноги, затянутые в черную кожу. В связи с неожиданным приходом циклона и резким потеплением – рубашку с разрезом на правом плече, в котором то и дело мелькала трогательно нежная светлая кожа. Узкую ладонь, тонкие пальцы без колец. Волосы, рыжие с разретушированной закатной позолотой, собранные в низкий хвост, перетянутый черным кожаным шнуром. Что меня особенно растрогало – на ногах у нее были такие же, как у меня, кроссовки, только светлые, в тон рубашке. Узкие бедра, широковатые, не вполне девчачьи плечи, но смотрелось в целом все очень гармонично. «Пловчиха», – подумал спокойно, продолжая улыбаться и быстро идя за ней. Девушка, легко меряя своими ходулями дорогу, шла с крейсерской скоростью, не глядя по сторонам. Мне это нравилось все больше и больше, я обожал пешие прогулки, даже в таком темпе. Несся за ней как сталкер, думая лишь о том, что сейчас догоню, переплету свои пальцы с ее, длинными и изящными; увижу широко распахнувшиеся удивленные глаза, трогательные, нежные губы. До остервенения захотелось познакомиться. «Хоть выгуливать буду», – грустно подумал я, глядя, как она, не замедляя шага, поднялась по лестнице и скрылась за вертящимися дверьми. «Отель «Поле чудес» – прочел интригующее название. Огляделся по сторонам в поисках нужного и перешел на другую сторону улицы. «Нужное» гостеприимно распахнуло двери, обдав мартовским холодом. – Что у нас есть из свежего? – изобразил я завсегдатая. – Все свежее, все только сегодня из Голландии. Я поднял голову от цветов, одарив продавщицу гневным взглядом Станиславского: «Не верю!» Наверное, вышло похоже – она пискнула, ткнув пальцем на несколько вазонов с розами и белыми лилиями. Розы мне понравились, но вряд ли, живя в гостинице, девушка сумеет обеспечить им достойный уход. Значит, завтра цветы полетят в ведро – грустно… хотелось, чтобы меня помнили дольше, даже если и не срастется, на что я все же надеялся. Лилии? Изысканно белоснежно. Горделивые короны качнулись в мою сторону, словно поддразнивая. Хороши, чертовки! А вдруг у нее аллергия на такие насыщенные запахи, или, не дай Бог, астма… Я нахмурился – выбор был невелик. – Есть еще сирень, – залепетала косячница, пытаясь оправдать скудость ассортимента, – час назад доставили, но я еще не смотрела, если хотите… – Хочу, – мурлыкнул я. Девушка, подскочив на месте, скрылась, от подозрительного меня, в соседнем помещении. Вернулась с охапкой. Сняла непрозрачную упаковочную бумагу и улыбнулась, забыв, какой я «страшный». Трогательный весенний аромат щедро расплескался, когда сиренево-голубовато-фиолетовые кисти рассыпались по столу, освобожденные от своих пут. – Беру, – второй раз за эту неделю прошептал я, боясь спугнуть удачу. Они были… восхитительны. Я выложил за сказку все имеющиеся у меня в наличии деньги. Продавщица, вздохнув, стянула тонкие ветви узорчатой лентой. Передала их мне бережно и осторожно, как ребенка в роддоме. Я принял, я был на взводе. Зайдя в гостиницу, подошел к стойке регистраторов. – Красивые, – обратился к двум замученным дамам бальзаковского возраста, дабы поднять им настроение, – в каком номере остановилась высокая стройная рыжеволосая, что зашла сюда минут тридцать назад? – В триста пятнадцатом, – хором ответили они, изучающе оглядывая меня. – Только это не она, а он, – услышал я в спину, когда уже шел к лифту. Меня как тряпкой по лицу припечатали – моя «она» мерзкий он?!! Я истратил последние деньги на букет мужику!!! Я не помнил, как вышел из гостиницы, как добрался до дому, куда дел этот злополучный букет – я тоже не помнил. Не доходя до квартиры пару пролетов, в полном афиге от произошедшего начал ржать, представив, как заваливаюсь весь такой в романтичном настрое, с букетом, в номер к «девочке» знакомиться. «Меня зовут Паша, а тебя? – Миша». Ва-ха-ха!!! Местные геи животы бы надорвали, узнай они о таком моем конфузе. Шок прошел, хорошее настроение вернулось. Букет мой администраторша однозначно поставит у себя, а денег я перехвачу завтра у Михалыча или у кого-нибудь из ребят. Главное, что у меня есть офигенная квартира! Я благополучно водрузился в свои апартаменты, закрыв скрупулезно все три двери, посмотрел телик и завалился спать на диван, раз до матраса в спальне руки так и не дошли. Кошмары меня не мучили. Я выспался. Напившись утром кофе, взял спортивную сумку со снаряжением и пошел тренироваться и клянчить денег у Шведова. Жизнь радовала. Ресепшионистки долго смотрели на забытый на стойке роскошный букет. Хрупкая нежность замерла в ожидании, печально склонив головы. – Куда денем? – спросила одна другую. – Мы с тобой все равно после смены на дачу едем, пропадет. Давай Димке отнесем, скажем, что поклонник передал, а то мальчишка сам не свой последнее время. Как бы чего не вытворил с собой. – Лишь бы не в гостинице, – поддержала товарка. Впечатав последний раз нос в букет, сердобольная женщина поспешила в номер, который снимал «странный» мальчик. Когда дверь открыли, она поняла, что поступает правильно. – Это тебе передали, – улыбаясь, протянула букет парню с красными, мокрыми глазами на несчастном лице Пьеро. – Кто? – спросил он, несмело протягивая руки. – Не представился. Высокий спортивный брюнет с короткой стрижкой и двумя косыми шрамами над левой бровью, – как могла, описала она давешнего визитера, ни капли не приукрасив. По тому, как расширились зрачки, полыхнули щёки, а потом и залились краской уши до самых кончиков, администраторша поняла – смысл жизни у парня появился. – Спасибо вам, – расцвел он, утыкаясь носом в цветы, как за минуту до этого она. Дверь захлопнулась. Дверь захлопнулась. Димка стоял босой, голодный, обалдевший и, не веря в свое счастье, прижимал букет к груди. Не важно, что в цветах не было визитки, не важно, что гость не поднялся к нему в номер, а просто попросил передать цветы, важно, что теперь он, Димка, не один. Кому-то он нужен. Нет, поправил парень себя, он нужен вполне конкретному человеку. Что там сказала эта женщина – «высокий спортивный брюнет с короткой стрижкой и двумя косыми шрамами над левой бровью»? Дима вздохнул, обнимая хрупкие ветки. Для Димкиного счастья надо было совсем чуть-чуть – знать, что он нужен (он никогда бы не осмелился сказать «любим», думая о брюнете, это было как-то… совсем нереалистично). Вот еще бы найти клуб, где его примут на постоянную работу, чтобы было чем оплачивать ночлег и еду, и счастье было бы безграничным, мечтал он, засыпая. Он умел, а главное, любил танцевать. В пять лет мама записала его на акробатику, а в восемь, узнав, что есть слух, – в музыкальную школу. Танцевальный зал мальчик нашел сам, заглянул из любопытства, потом попробовал, понравилось, загорелся, да так, что в двенадцать уже выигрывал конкурсы, успевая неплохо учиться. Правда, акробатику к тому времени пришлось окончательно забросить, да и с музыкой он расстался безболезненно. Вечно занятой отец, обнаружив в доме двенадцатилетнего недоросля, тоже решил внести свою лепту в воспитание и добровольно-принудительно отвел сына в секцию карате под руководством армейского друга, которому было дано указание – привить навыки нападения, защиты и обороны. Слава Богу, отец не настаивал ни на поясах, ни на каких-либо других атрибутах совершенствования подростка, рассудив, что главное на этом этапе – хорошо заложенная основа. Ну, а остальное сделает военное училище и академия, в которой обязательно проявит себя внук орденоносца и сын генерала. Чаяньям родителя не суждено было сбыться – пацан по-взрослому заболел танцами. Побывав на фестивале Pole Dance, куда съехалась местная туса и даже пара зарубежных гостей, совсем потерял голову, день и ночь бредя пилоном. Взлетая по шесту к потолку, обвивая его ногами и стремительно съезжая вниз, он чувствовал себя самым счастливым на свете. Отец, узнав, чем увлекся его единственный ребенок, и придя в ярость от подобных «шалостей», поначалу орал, потом высек ремнем, а потом просто перестал общаться, поручив все заботы о непутевом отпрыске своему адъютанту. Димка вздохнул, вспоминая семейное бытие: отец-генерал, мама-военный переводчик и широкоплечий голубоглазый адъютант отца, который учил его целоваться. Единственная отдушина – танцы, которые он не бросил. Единственный человек, который пытался понять и был добр – Андрюшка, отцов адъютант, первая большая любовь и первое огромное разочарование. А еще он отрастил волосы, сначала назло отцу, а потом просто понравилось – гладкий стильный хвост смотрелся вызывающе и дерзко. А потом появились друзья, увлечение и неистребимая ничем тяга доказать родителю и всем остальным, что ориентация это не сургучная печать на мозге. А потом был стресс, бессонная ночь, закрытая дорога в отчий дом, отчаяние. Школьный аттестат, паспорт, сумка через плечо. Побег. Напоследок он успел хулигански покрасить волосы во все оттенки рыжего, какие только обнаружились в салоне, куда он забрел перед тем, как покинуть родной город. Сел на первый попавшийся поезд. Сбежал, полный обид и отчаяния, от самых близких и горячо любимых людей, для которых карьера и общественное мнение оказались важнее единственного ребенка. Дима шмыгнул носом и еще раз дал себе слово, что, как бы плохо не было, к родителям он вернется только тогда, когда докажет, что «танцор» звучит не менее красиво и гордо, чем «генерал». И вообще… никуда он не вернется – сами пусть приезжают и гордятся им. Почему-то очень хотелось верить в то, что им и правда будут гордиться. Прошел день, другой, заканчивалась неделя, а таинственный поклонник все не появлялся. Сирень стояла на столе в вазе, будоража воображение и вселяя надежду на лучшее в безрадостные дни юного дарования. Ожидание тянулось бесконечно долго. Набегавшись в поисках работы, уставший за день Димка присаживался к столу и разговаривал с цветами, как с разумными. Сетуя на жизнь, тоску и одиночество. Постоянной работы не было, эпизодические заработки позволяли свести концы с концами, но на что-то большее можно было и не рассчитывать. Амбициозные подростковые мечты разваливались как карточный домик. О том, чтобы вернутся назад, не могло быть и речи; что делать, он не знал, деньги, взятые из дома, подходили к концу. В то утро, когда он выбросил последнюю завядшую ветку, понял, что ждать больше нечего и принял решение. Собрал сумку с нехитрыми пожитками. Рассчитался последними оставшимися у него деньгами за номер. Попросил женщин на ресепшен подержать его вещи какое-то время у себя. Взял со стойки бутылку воды, которая тут раздавалась жильцам в качестве бонуса и которую мальчик уже который день подряд употреблял вместо завтрака. Попрощался. И направился в сторону многоэтажки, на которую он смотрел последние три дня из окон своего номера. Высокий шестнадцатиэтажный дом, без видеокамер и охраны, с асфальтированной площадкой вместо стандартного палисадника. Беспрепятственно проникнув внутрь, нажав на домофоне первую попавшуюся квартиру и сказав, что принесли почту, он поднялся на техэтаж. Мимоходом отметил, что дверь на крышу, как перст судьбы, была открыта и даже распахнута настежь. Теплый ветер потрепал по впалой щеке, насмешливо заглянул в глаза и приглашающим жестом экскурсовода подтолкнул следовать дальше. Димка подошел к противоположному краю и завис, чуть склонив голову, оглядывая открывающуюся перед ним панораму. Живое воображение тут же нарисовало неэстетичное пятно некрасиво вывернутого тела там, внизу, когда он все-таки сделает то, ради чего и поднялся. Этот последний шаг вниз. Натянутыми, как струна, напряженными нервными окончаниями он уловил звук и обернулся. В проеме двери, как в раме картины, застыл брюнет. Высокий, короткая стрижка, над левой бровью два косых шрама. – Ты! – грозно рыкнул он. «Нашел!» – проскочило у Димы в голове. И только он собрался сказать, что счастлив его видеть, как пудовый кулак парня, неизвестно как оказавшегося в шаговой доступности, соприкоснулся с Диминой переносицей, и Дима неграциозно сполз к ногам победителя. Последняя мысль, покинувшая бедовую голову вслед за ускользающим сознанием, была о том, что брюнет не любит суицидников. Очень. Очень не любит.