Один шаг

Моё жилище, одинокий особняк в глубине увядающего леса, располагался в дали от шумной и живой столицы. Эту громадину в три этажа, с высокой террасой и двумя башенками, впитавшую в себя воспоминания минувших дней, я построил сам в девятнадцатом веке. Он, подобно звезде, дарил свет и тепло в течении своей долгой жизни и после становлении красным гигантом, после своего ярчайшего момента, медленно погас, превращаясь в ледяную глубину. Умер. Опустел. Его сильное, доброе сердце стучало за счёт живущих в нём сердец, горело огнём эпох, громко давая о себе знать. Вокруг него лес зеленел летом, зимой накидывал на себя белую шубу, и всё жило и двигалось, дышало. Но, когда все ушли, всё разрушилось, сердце дома, не выдержав тоски от потерь, остановилось, убивая всё, что жило за счёт него. Лес, который окружал мой особняк, не просыпался уже много лет, превращая яркие опавшие листья в чёрную землю, a старые, живучие деревья в серую, колючую сеть, которая захватила дом, будто защищая от света и счастья, которые его уже раз ранили. Вместе с домом погибал и я, медленно рассыпаясь изнутри. Моего многострадального, умершего сердца хватало лишь, чтобы хотя бы продержать его в коме, слушая, как по ночам он скрипит и ноет от боли, кричать вместе с ним. В 1812 году я умер. Я умирал и перед этим и был уверен, что умирать буду и позже, но никогда моя смерть не была столь болезненной. Я не хотел, что бы Франция меня тогда увидел, но так получилось, что он наткнулся на меня, когда плюясь чёрным дымом я стоял на коленях на Красной площади. Я сам тогда поджег себя, и может потому что боль ощущалась острее, но через раздирающую пелену я увидел глаза Франциска. Он стоял не далеко от меня с ужасом в расширенных глазах, и с трезвым пониманием того, что сейчас твориться. Его коленки тряслись и он бормотал что-то себе под нос, молился. Потом я перестал его замечать, но знал, что он смотрит и не двигается. Глотку хлестнули первые искры и огонь в моём сердце зажегся. Я чувствовал, как маленький огонёк рос охватывая плоть, прожигая кости и кожу вырываясь наружу с обоих сторон моего тела. Мощные языки пламени карабкались вверх по правому плечу, а из внутри они достигали уже рта, растворяя щёки, отражаясь в болезненно горящих аметистовых глубинах моих глаз. Из них текли красноватые слёзы окрашивая белые остатки кожи в розовый. Я кричал в ужасных муках, и голос мой пробивался сквозь пламя, раздаваясь эхом по пустой Москве. Я не терял сознания, прочувствовал каждый миг своей медленной смерти, но в последние мгновения, когда душа вместе с разумом покидали моё тело, я услышал тихие слова, сказанные через плач дрожащим голосом. - Прости меня, Иван... И я простил. Не сразу конечно, но злиться долго у меня никогда не получалось. Я выжил тогда, а сердце нет. Оно стало отдельным от моего тела, не связанным со мною красными нитями кровеносных сосудов, но хранилось до сих пор в груди. Страны не знают, зачем им сердца. Раньше думалось, что это наши столицы и без них мы жить не можем, а оказалось, что вполне можем. Это мы узнали именно при пожаре в Москве. Я вскоре стал изучаемым объектом, и особый интерес вызывал у Англии. После долгих просьб, приказов, и даже угроз, я всё же согласился на обследование. Оно держалось в секрете от правительства ради избежание недопонимании, так как время тогда было не простое. Артур тогда в первый раз оказался настолько близко, и меня ужасно смущало, что мы вдвоём и я, вдобавок, слаб после воскрешения. Мне думалось, что если он вдруг захочет меня уничтожить, то у него это легко получится, ведь я тогда был безобиднее дитя, он это знал. Но ничего такого не сделал, даже не причинил боли. Он аккуратно, с профессиональным холодом в глазах, проводил рукой по краям огромной дыры на моей груди. Иногда спрашивал вполне уместные вопросы, а ответы на них записывал в блокнот. Потом, когда обдумав всё он решил устроить лекцию с новыми сведениями о сердце страны, ничего, почти, не сказал, лишь наблюдая за вспылившими от его слов странами. Его версию, где всё коротко концентрировалось на том, что сердце страны - это как корень дерева, своими ветками обволакивающую всю страну, признали, как официальную. Корень, разумеется, находился в столице. И сердцу не обязательно было жить, главное, чтобы оно было рядом с его обладателем. Громкий трезвон старого телефона разбил могильную тишину в дребезги. Я неохотно открыл глаза и сонно повертел головой удостоверившись, что полулежу на старинном диванчике у себя в гостиной и успел уже вздремнуть. Встать стоило мне огромных трудов, но я всё же это сделал и лениво волоча за собой не известно откуда взявшийся плед, потащился в прихожую к телефону. Если честно, то отвечать мне не хотелось, ведь те, кто обычно звонили, были мне или неприятны, или ненавистны, или слишком настойчивы. То есть обычно мне звонил Америка, президент, на крайний случай Германия, и сейчас разговаривать с кем либо было неохота. Хотелось заварить чай и поесть булочки, смотря, как в камине играет яркий огонь. Почитать давно нечитаные романы, вспомнит тёплые моменты из прошлого, попеть, слыша, как голос раздаётся по всему особняку эхом. Но телефон от моих желаний не умолк и продолжал свою раздражающую серенаду. Настроившись на президента, я, скрестив пальцы, взял трубку и поднёс к уху. - Иван Брагинский. Я вас слушаю. И тишина, лишь тихое шуршание, такое расслабляющее, что и не ждёшь подлости и кажется море по колено. Ну хотя бы не президент и не Америка, это уже хорошо. Хотя, по любому лучше президент, чем Альфред, но, видимо, не судьба. - Здравствуй. Я лишь хотела услышать твой голос. Время остановилось, сердце тоже, наверняка, если бы еще билось. В глазах блеснула зимняя картина, глубокие сугробы, поле, ночь и силуэт дрожащей маленькой девочки, такой родной, такой светлой. Казалось, что светилась она сама, несмотря на холодную ночь и зло, окружающее весь мир. Было так спокойно, тепло. Длинная коса, глаза синие, добродушная улыбка. - Оля... Здравствуй. - Ваня. Тебе не холодно? Я прислушался к себе. Нет, холодно не было, лишь грустно. Грудь наполнила тихое облегчение. В её голосе не просвечивались ноты ярости, уже привычные, но всё равно непонятные. - Ольга, с тобой всё хорошо? Глупый вопрос. Конечно, нет, всё было очень плохо и мне стало немного стыдно за такую бестактность. Но она, к счастью, не поменяла своей умиротворённой интонации. - Нет... Наступила тишина. Мы вслушивались в дыхание друг друга. Я понял, что сестра моя ужасно устала и прожитое ею тысячелетие подсказывало, что вскоре случиться, если всё не закончиться, но она этому не противостояла. Знала, что слишком поздно. - Выслушай меня, Вань.- она глубоко вдохнула и голос её дрожал. - Внимательно выслушай. - Я слушаю тебя, сестра. Опять молчание. - Я ненавижу тебя. Больно. Ужасно больно. Настолько, что, казалось, меня раздавили. Хотелось плакать и молить сестру, что бы она сказала, что врёт. Но я ничего не сделал, лишь молча смотрел вперёд ничего не видя и слушал гудки, разделившие нас.