Один шаг

- Нет. Я никуда не поеду. Язык заплетался, дыхание остро отдавало водкой. Тело вжалось в мягкий диван и подниматься не собиралось, ноги свисали через подлокотники. Заветная, третья, стеклянная бутылка прижалась к груди, и струйка разведённого спирта плеснула в лицо, капли покатились по щеке и спрятались за ухо, заставляя захихикать. - Россия... Ты пьян!? Я захихикал громче, уже особо не сдерживаясь. Нет, я знал, что значило пить в одиночку, особенно в такой глуши, но разве я виноват, что в радиусе пятидесяти километров не нашлось ни души. - Ты идиот, Америка. Я не пьянел уже лет триста. На другом конце трубки поперхнулись, видимо колой, и закашляли. Я со визгом хрюкнул и пошатываясь встал. - Ты должен понимать, что это оскорбление не только меня, но и людей с таким диагнозом! - Я понял, Альфред. Люди с идиотизмом ужасно оскорбятся, если их сравнить с тобой. Я прошу у них прощения, кланяюсь в ноги. - Лучше бы ты мне наконец поклонился. - Ага. Не дождешься. Америка тяжело вздохнул. Нет, не обречённо. Он давно уже свыкся с мыслью, что с ним мы не поладим. Хотя, это ему не мешало строить новые козни и планы против меня. - Ладно, это мы ещё посмотрим. Ты главное на собрание явись. Собрание, из-за которого, Альфред мне позвонил, было незапланированным, а значит ещё более бесполезным, чем запланированные. Поэтому я его посетить наотрез отказался, ведь видеть неприятелей не особо хотелось, ну и Америку тянуло позлить, испортить ему этот прелестный день. А насчет водки, тоже легко объяснить. Пил я всегда достаточно, но из-за вчерашнего звонка переборщил, но остался почти трезвым, просто отчаянно повеселел как-то. Я действительно уже давно не пьянел, триста лет. Больше не получалось. И я от этого, честно говоря, в восторге не был. Ведь на свете есть лишь две вещи, которые способны оторвать многострадальный разум с поверхности земли. Сон и алкоголь. И если во сне я погружался в отдаленные воспоминания, редко хорошие, то водка меня очень долго спасала. - Я думаю моё присутствие не обязательно, Джонс. - Нет! Не начинай опять. Ты должен прийти или я сам за тобой приду. - Попробуй. Что за собрание такое, что так моё присутствие нужно. Обычно ведь наоборот, меня спровадить рвёшься. - Ситуация с Украиной. Нужно присутствие всех участников. - И что? Америка удивлённо хмыкнул, как будто бы я только что при нём отказался от водки: - Ты, вообще-то очень даже участник. - Я не об этом.- покрутив полупустую бутылку, будто от этого жидкость сама собой охладилась.- Что это собрание нам даст? - Это шаг к миру! - Ты забыл добавить ”и к демократии”. - Суть ты понял. Короче, мы тебя ждём. Не придёшь, знаешь, что будет. - Как страшно... - До встречи, Иван. Я неловко шарахнул трубку обратно на своё место и отшатнулся назад, непроизвольно, разумеется. С водкой нужно было заканчивать, завтра вылетать в Вашингтон. Я был уверен, что там будет Ольга, и мне не давало это покоя. Хотелось с ней поговорить, нормально, смотря друг другу в глаза, а потом наконец помириться. Я устал от ненависти, от постоянных кровопролитий и просто отчаянно желал спокойной жизни, но, видимо, в любые времена, это было невозможным. И теперь, когда новый мир создал явно нездорового Альфреда Джонса, то покой и любовь мне могла только сниться в редких, приятных снах. Самолёт приземлился в аэропорте Даллас, как и всегда, по сути. В столице моего дорогого "друга" я стремился быть по возможности как можно меньше. Город, полон небоскрёбов и ужасного шума, всегда утомлял. Дома было лучше, намного. Там, даже шум казался родным и уместным, а здания, подобно каменному лесу, служили красивыми шкатулками воспоминании. К тому же на родных землях я чувствовал свою силу и дух сильнее, чем где либо, и с очередным возвращением домой казалось, что можно было почувствовать, как по сосудам разливается моя древняя мощь. Душа успокаивалась и дышать становилось легче, словно долговременно болеющий тяжким заболеванием человек, вдруг вмиг исцелился и мог впервые искренне улыбнуться. Болезни у стран невозможны, разве что при пандемии, возможна была только смерть и перерождение. При перерождении, страна испытывала тоже самое, что испытывает смертельно больной, и, как правило, ей в коме всегда показывается вся жизнь. При этом ужасно плохо, бросает то в холод, то в жар, лёгкие сдавливаются. И единственное, что нельзя никогда делать - это доходить до конца воспоминаний, ведь тогда страна, подобно прочитанной книжке, исчезнет, оставаясь лишь на листах исторических записей. Это теория не подтверждена. Никого окончательно умершего из нас не удалось воскресить, а те не многочисленные призраки прошлых государств на отрез отказываются что-либо говорить о своей смерти. Но теорию приняли из-за перерождений, которые, по сути, тоже были смертями, разве что до конца потока прожитых лет перерождающийся никогда не добирался. Выходя из американского аэропорта невольно попадаешь под прицел десяткам озверевших таксистов, которые, с блеском в глазах, пытаются затащить потерявшихся туристов к себе в желтенькие коробки железа. Их можно было понять, у них семья, голодные дети, квартира, и, наверняка, кредит. У них не было другого выбора, как охотится за клиентами, и ради этого они делали всё. Мне всегда думалось, что оказавшись человеком, я бы повесился... - Брагинский! ... Или застрелился. Проблема с перемещением по городу у меня, лично, никогда не возникала. Всем приезжим странам Америка устраивал личных водителей и сопровождающих, так что усталые персонификации имели всевозможные удобства. И, я думаю, что мало кого удивит то, что в моём случае, Джонс сделал весьма весомое исключение. Он занимался мною сам. И это было отвратительно, ужасно нудно. Хотя, многие его понимали, ведь опасных для общества объектов принято изолировать от того самого общества. Мне об этом прямо не говорили, формируя это, как заботу со стороны принимающей стороны, но вскоре всё поняв, я жутко обиделся и на трёх следующих собраниях в Америке ни с кем не разговаривал. Этому удивлялись, хотя самые старые нации всё к тому моменту уже поняли. - Добрый вечер, Альфред. Действительно был вечер. Очень красивый, не подходящий к моему угрюмому настроению, хотя, что ещё можно ожидать от негласно вражеской земли? Только подлости, даже в столь незначительном виде. Мчавшийся на всех порах Америка быстро приближался к моему, будто примерзшему к тротуару, телу, словно огонь. Такой же радостный, полный жизненной энергии. Настолько живой, что хотелось, честно говоря, плюнуть ему в лицо, потушить хотя бы столь радостное выражение. Он и в правду был дитём лета, повелитель вечного огня души и сердца, когда меня считали наследником самой грозной зимы, остывший на месте в своих льдах, кровью и потом защищая просторы, где мои вьюги могли свободно бушевать. Мы были настолько разны, что никогда не смогли бы смириться с существованием друг друга. - Эй! Ты чего застыл, Иван? Пошли давай. Я оттаял от своего места и тряхнул серебристыми прядями отгоняя поэтические мысли и гордо последовал за пританцовывающим Альфредом плавной тенью.