This Tornado Loves You

— Ни в коем, блять, случае, — сказала Китти, прислонившись к дверному косяку, скрестив руки на груди. — Тебе тоже привет, — сказал Фрэнк. — Могу я войти? — Нет, — ответила Китти. Фрэнк обернулся через плечо, бросая быстрый взгляд на все еще пустую аллею. — Серьезно? — спросил он, понижая голос. — Моя мамка скоро вернется, если она увидит тебя здесь, она заставит меня мыть крыльцо, — сказала Китти. — А я, между прочим, драила его вчера. — Ты разбиваешь мне сердце, — сказал Фрэнк, театрально положив руку на сердце. — Тебе повезло, что я тебе его не вырвала, — сказала Китти, нахмурившись. Фрэнк вздохнул. — Ладненько. У тебя есть мыло? — Уверена, что мыло не избавит тебя от этой вони, — сказала Китти. — Не о вони я беспокоюсь, — сказал он. — Послушай, я ненадолго остановился у своей мамы, и у меня нет никакой одежды, которую я мог бы надеть, а эта... — В крови? — спросила Китти. — Я вижу. — Ага, ну, она еще не видела меня, — сказал Фрэнк. — Но увидит. Ну же, милая, мне нужно немного, я спущусь вниз, к речке. — Ты обидел кого-то? — серьезно спросила Китти. — Нет, — сказал Фрэнк. Он поднял руки, чтобы показать ей царапины на его предплечье. — Это все мое. Китти тяжело посмотрела на него. — Обещаю, — сказал Фрэнк. — Признайся, что реальная причина в том, почему ты просишь меня оказать тебе помощь, а не просто тупо стащить все это из магазина, заключается в том, что ты по мне скучал, — ответила она. — Да ладно, серьезно? — Определенно. Фрэнк вздохнул, потирая глаз ребром ладони. — Я скучал по тебе. Я был самым ублюдским дерьмом, которое могло выблевать человечество, и я сожалею о том, что ушел, не попрощавшись. Теперь я могу взять ебучее мыло? Китти наблюдала за выражением его лица в течение нескольких секунд, продолжая держать руки в сложенном состоянии. — Жди здесь, — сказала она наконец, прежде чем захлопнуть дверь перед его носом. Когда она через несколько минут снова открыла дверь, у нее в руках было три куска мягкого, бледно-кремового мыла. — Это для твоих шмоток, — сказала Китти, поднимая кусок мыла вверх, прежде чем отдать ему в руки. — Это для твоей матери, потому что она порядочная женщина, которая заслуживает сына получше, а это, — сказала она, поднимая третий кусок, — для твоего блядского грязного рта. — Ты лучшая, — сказал Фрэнк, распихивая мыло по карманам. — Отъебись, — сказала она, закатывая глаза, на это раз она не сердилась. Он обошел маленький дом матери Китти, спустившись к ручью, и пошел вдоль скалистого берега, пока звуки и запах города не оставили его наедине с природой. Он шел медленно, стараясь особо не тревожить ушибленную лодыжку, идя достаточно осторожно, чтобы лишний раз не напрягать ногу. Он остановился, когда добрался до небольшого ручейка, сделанного срубленным деревом. Он аккуратно размотал бинт на лодыжке, повесив его на голую ветку дерева, и разделся, опустошив карманы. Вещей было немного: пустой портсигар, последние несколько монет, которые он смог сохранить, его половинчатая расческа, несколько спичек, небольшая статуэтка, которую он взял из того дома в лабиринте, тонкая золотая цепочка все еще была твердо обернута вокруг шеи. Он остановился, перекатив статуэтку в руке. Он никогда не сомневался в том, что дом на самом деле существует, или никогда не думал о том, что странный мальчик был просто его алкогольным сном, но маленький деревянный обрубок в его руке зародил в его груди странное чувство. Раскрашенное лицо на статуэтке было прорисованным, но уже наполовину стертым, как будто фигурку часто брали в руки. Лицо было грустным, наполовину скрытым черными волосами. Он спрятал фигурку с обернутым вокруг шеи ожерельем и содержимое карманов под камнем подле реки, чтобы никто не смог найти вещи. Он взял самый большой кусок мыла и начал тщательно тереть носки до тех пор, пока розовая пена не начала скатываться по его рукам, затем аккуратно промыл в ручье брюки и рубашку, пока они, в конце концов, не стали чистыми — на самом деле, они стали настолько чистыми, что скрипели от легкого трения ткани о ткань; он никогда прежде эти вещи не стирал. Других вещей у него просто-напросто не было. Он повесил чистую одежду на такую же низкую голую ветку, где висела повязка, и сосредоточился на собственном теле. Зимняя прохлада наконец-то поселилась в городе, пусть и не такая лютая, какой и должна быть; вода была быстрой и холодной. Он сложил ладони, набрав туда небольшое количество воды, и намылил лицо, поднимаясь к волосам на голове, затем втирая мыло в кожу на затылке, где короткие волоски стали напоминать затвердевшие баранки. Он высосал несколько осколков из своих ладоней, опуская их в холодную воду. Ему бы сейчас не помешало хорошее бритье, но он обменял свою бритву на еду за несколько остановок до Салфера. Он прикрыл глаза, порционно выливая на свою голову воду, смывая остатки мыла со своих волос. Странный мальчик, и собака, и дом с непробиваемыми окнами, и этот запутанный лабиринт. Он никогда не видел ничего подобного раньше, кроме как в книгах сказок, которые хранились в церкви, когда он был чуть помладше. Семья мальчика, должно быть, была постоянно загружена работой. Нужно иметь достаточно денег, чтобы сохранять такой «сад» в нормальном состоянии. Он потер плечо, пытаясь ослабить боль, которую он получил после того, как упал с карниза того дома. Он стоял на солнце до тех пор, пока его кожа не обсохла, а волосы стали непослушными. Он оставил висеть повязку на ветке и опустил штанину вниз достаточно, чтобы скрыть пятна на коже, — хотя мазь, которую использовал мальчик, затянула его рану на лодыжке почти в одночасье. Он разорвал повязку на две части: одну часть он использовал для того, чтобы обмотать оставшееся мыло, а второй аккуратно замотал небольшую фигурку и ожерелье, согретые солнцем. На обратном пути к дому его матери он видел буквально парочку рабочих. Он тихо проскользнул в тихий дом. Его матери здесь не было — может быть, она была в церкви? Нет, вряд ли, несколько дней назад было воскресенье. Он начал красться по дому, стараясь не шуметь, уже по привычке, и проскользнул в комнату, где его старая кровать была прижата к дальней стене. Он залез под простыни, не снимая одежду, и наконец — впервые за последние несколько недель — заснул.

***

Фрэнк проснулся от того, как его мать трясла его за плечо. — Фрэнки, проснись, — сказала она. Он моргнул, его мозг все еще не был в состоянии здраво мыслить. В комнате было светло, поэтому ему пришлось прищуриться, чтобы увидеть очертания лица его матери, что стояла спиной к открытому окну, откуда лились яркие дневные лучи солнца, и она выглядела обеспокоенной. — Что-то не так? — пробормотал он. — Ты здесь, — сказала она удивленно. — Здесь, — повторил Фрэнк, и в его голове промелькнула мысль о том странном мальчике, чей голос был очень грубым по сравнению с голосом его матери, и Фрэнк тут же подскочил на кровати. Его мать продолжала держать руку на его плече. — Я думала, что ты снова уехал, — сказала она. Вина тяжелым комом опустилась в его желудок. — Я бы не хотел уехать, не сказав тебе, мама, — сказал он, и они оба знали, что это ложь. Она опустила свою руку с его плеча, вяло положив ее на свое колено. — Ты уходил на некоторое время, — сказала она. — Ты в порядке? Он открыл рот, чтобы объяснить, рассказать ей обо всем, но что-то остановило его. Слова застряли в его горле. — В порядке, — выдавил он. — Я принес тебе мыло. На тумбочке, — сказал он, кивая в сторону тумбочки. Он старался не замечать то, как она была удивлена. Она осторожно развернула мыло из бинта, сжимая его в ладонях. Она подняла один из кусков к носу, вдыхая запах с закрытыми глазами, слегка улыбаясь. — Китти? — спросила она через плечо, и Фрэнк уклончиво пожал плечами. — Может быть, — сказал он. Она всегда любила Китти, но он действительно не хотел отвечать на вопросы о ней, да и тем более, что она вряд ли захочет услышать ответы. Его мать снова улыбнулась, и Фрэнк расслабился, откинувшись на кровать. Она редко выглядела такой спокойной, практически никогда. Должно быть, его отец сейчас не дома. Они вместе выпили по чашке кофе за столом и с сигаретой, которую она выкурила сама. Фрэнк отмахнулся от завтрака, потому что его мать очень редко готовила, да и что уж скрывать, отвратительно. Он разобрался в кое-чем другом. — У меня появилась работа, — сказал Фрэнк, выпивая остатки кофе. Он был горьким и мерзким, обжигающим язык, но ему было плевать. — С Дьюисом. — Да? — спросила его мать, замерев на месте с вилкой в руке. — Замечательно. — Ага, в основном копать ямы и дерьмо, — сказал Фрэнк, пожимая плечами. Он не заострил внимания на могилах. По крайней мере, за завтраком. Его мать искренне улыбнулась. — Ты хороший мальчик, — сказала она, положив свою вилку на тарелку и накрыв руку Фрэнка собственной ладонью. Фрэнк не знает, пыталась она успокоить себя или его. — И ты Айеро. А мы всегда справляемся. — Что мы и делаем, — сказал Фрэнк и подвинул к ней кружку.

***

— Где ты, черт возьми, нашел это? — спросил ростовщик, повернув золотое ожерелье в руке, позволяя кресту поймать лучи света, льющего из окна. — Почему это вас так волнует? — спросил Фрэнк, прислонившись к прилавку. — Я не беру украденное дерьмо, — сказал ростовщик. — Это моей мамки, — сказал Фрэнк. — Она сказала, что я могу продать это. — Конечно же, — сказал ростовщик и пробежался подушечкой пальца по жемчужине, влитой в золото. Эту вещь действительно могла бы носить его мать, если бы у них были деньги. Оно было красивым, но не слишком таким уж прекрасным. Он подумывал о том, чтобы подарить ей это, но он никогда бы не смог объяснить ей, где он нашел это, да и тем более, что она бы никогда не приняла такой подарок. Да и не поверила бы ему, не сейчас. — Пять, и на этом все, — сказал ростовщик. — Ты не сможешь получить за это больше. Фрэнк усмехнулся. — Спорим, что смогу. — Не в этом городе, — сказал ростовщик. — Пять или ничего. — Тогда пять. Они пожали друг другу руки. — Если у твоей мамы есть что-то еще, от чего она хочет избавиться, — сказал ростовщик, тщательно заполняя бланк, предварительно сложив ожерелье в сторону, — то ты не стесняйся, приходи. Фрэнк кивнул, складывая крошечный бланк и чек в карман, когда он вышел из магазина. Солнце было ярким, резко светя в глаза, когда он ступил на крыльцо ломбарда с пятью баксами в кармане. Он провел пальцем по краям бумажки, немного останавливаясь, когда его большой палец встретился с гладким лицом маленькой деревянной фигурки. Весь стол в том доме был усыпан ими. Не только ожерелья, но и что-то другое, похожее на это. Другие вещи, лучше, дороже. Так много вещей, пропажу которых они бы даже не заметили. Пять баксов это хорошо. Но если бы их было больше, было бы лучше. Он повернулся в сторону подножия леса. Он знал путь. На этот раз он подготовится. Мы справляемся, напомнил ему голос его матери. — И это, блять, то, что я делаю, — сказал Фрэнк себе под нос, свистя весь обратный путь к главной площади.