Вересковая пустошь

1985 год Северус, твой Колинз в моём крыле, молчит, что с ним случилось. Северус, ты опять несправедливо снимаешь баллы! Что такого сделал Дженкинс, что ты ему отработку назначил? Как — специально взорвал котёл?! Ты уверен? Ладно-ладно, молчу, ты прав. Северус, подежурь сегодня за меня? Мальчик мой, как твои дела? Ты плохо выглядишь. Северус, почему ты ничего не ешь? Северус, меня достал твой Колинз! Поговори с ним уже наконец, чтобы шею сворачивал вне школы! Северус ты занят? Северус, как тебе сегодняшняя игра? А вот я по-омню… Ох, Северус, ты ведь тоже был проказником! Северус!!! Колинз! Мальчик мой, тебе нужно чаще бывать на свежем воздухе. Отпусти прошлое в прошлое. Северус, не сваришь мне зелье для поливки мандрагор? — Профессор Снейп, там вас мадам Помфри зовёт. Колинз… «Убью!» — мысленно зарычал Северус, бросая холодный взгляд на свою студентку, и резко поднялся, откидывая перо на работы пятикурсников. Весьма посредственные работы весьма безмозглых пятикурсников, надо сказать. Ничего необычного. Всего за пару лет работы в школе, Северус успел в этом убедиться. В больничное крыло он влетел несколькими минутами позже, окидывая холодным взглядом своего на редкость безмозглого и бравого студента. Иногда Северус жалел, что так легко согласился пойти работать в школу. Это было неблагодарным и бессмысленным занятием — Сизифов труд, но тогда, едва выйдя из Азкабана, утопая в чувстве вины и горечи, вряд ли он мог быть адекватен. Можно сколько угодно обвинять Альбуса в том, что он воспользовался состоянием бывшего Пожирателя, виноват был только сам Северус. И он это понимал. И теперь ему приходилось разбираться с проблемами подростков и периодически вправлять мозги одному своему студенту. На самом деле со слизеринцами проблем было меньше всего. Здесь, как нигде понимали необходимость сплочения и осторожности, и новый декан, сполна обеспечивший и то, и другое, быстро заслужил доверие. Гораздо больше неприятностей доставляли гриффиндорцы, которым претило пожирательство Северуса, вне зависимости от оправдания. Шёл третий год его работы в школе, но дети (и их родители) злопамятны. Стараясь не давать спуску особенным наглецам, Северус с удовольствием прибегал к карательным методам, искренне веря, что все гриффиндорцы этого заслуживают. К этому факультету у мужчины были свои счёты, и быть справедливым он не собирался. Разве к нему кто-то был справедливым? А Альбус ещё зачем-то ставил пары красному факультету вместе со слизеринцами. Северус не понимал, зачем ему это надо. Либо Альбус просто не представляет размеры вражды и пытается помирить факультеты… либо он просто издевается. Мужчина склонялся ко второму, потому что первый вариант был маловероятен. После Мародёров (не к ночи будут помянуты) и после войны только слепой или идиот не понимал… Не понимал, что лучше не обострять. Жизнь, казалось бы, обрела какой-то ритм. Утром — занятия, вечером — проверка работ и подготовка класса к следующем учебному дню, иногда — чаепития у директора или варка зелий для Помоны и Поппи (хотя последними он предпочитал запасаться заранее), в выходные — обязательная отлучка домой и на Тисовую улицу. Последнему пункту Северус уделял особое внимание. Ему очень не нравилось происходящее день за днём в жизни Гарри Поттера. Лучше бы он не видел всего того, что творилось с героем магического мира, потому что, несмотря на все старания, он начал его жалеть. Северус ненавидел жалость. Как направленную в его сторону, так и в целом. Он считал это чувство недостойным, показателем слабости. И, жалея Гарри Поттера, ему казалось, что он жалел собственное несчастливое детство. Хотя, если подумать, детство было самым счастливым временем в его жизни. Невольная жалость заставляла злиться на себя, на Дамблдора, на Лорда, на всех тех, по чьей вине Северус вынужден присматривать за сыном ненавистного Джеймса. Он – о, Мерлин — желал защитить ребёнка от этой дуры-Петуньи. Не то чтобы Северус когда-нибудь рассчитывал на Петунью, но её жестокость к пятилетнему ребёнку переходила все границы: вечно слишком большие вещи, надетые в несколько слоёв, нездоровая худоба, тычки от двоюродного брата, пренебрежение самой тётушки и наказания её муженька. Если раньше профессор опасался получить нового Джеймса Поттера, ещё более нахального и самодовольного, то теперь боялся увидеть нового Питера — такого же забитого и ничтожного. Он не любил ни одного, ни второго. Если бы только Северус мог, он забрал бы Гарри ещё в августе, но сигнальные чары этого не позволяли. А если бы его поймали на руках с героем магической Британии, ещё вопрос — дожил бы Северус до Азкабана. И что бы сделали с Гарри. Обливиэйт — самое меньшее, чем мог отделаться ребёнок. Выхода не было, оставалось только ждать. Но время текло удручающе медленно, всё больше погружая Северуса в состояние какой-то злобной меланхолии и усталости. У него больше ничего не было, кроме мести всему равнодушному миру, ему ничего больше не нужно было. Он впал в странный анабиоз, когда ничего не хочется, а всё, что делается — делается по инерции. Северус научился ждать и скрываться за маской лёгкого брезгливого недоумения, и никто не смог бы заподозрить мрачного зельевара (а для знающих подноготную — сломленного) в альтруизме или — упаси, Мерлин! — отчаянном желании жить всем назло. И пока сам Северус не представлял, как это пригодится ему в будущем. Мужчина упрямо подтачивал следящие заклинания, нить за нитью сжигая их вместе с кусочками защиты. Чтобы это ни было, полностью её уничтожить невозможно, а вот следилки ему были не нужны. На улице холодало, дожди сменялись ветрами, пока, наконец, не пришла зима, ранняя и суровая. Уже в ноябре выпал снег, а температура очень быстро упала и подниматься не планировала ещё долго. Во всём замке было холодно, гуляли сквозняки, хотя домовики и топили камины круглосуточно, а в подземельях и вовсе невозможно было находиться без тёплой мантии. Суровая шотландская природа не позволяла расслабиться. Северус перед каждым уроком накидывал на класс согревающие чары, протапливал камин, но всего этого вкупе с парами от зелий всё равно не хватало. Жаловаться было бесполезно, да и не на кого: не на Слизерина же, у которого были весьма странные представления о подходящей для детей обстановке. Студенты, и так не слишком пряморукие, тряслись, кутались в мантии и пытались греть пальцы дыханием; несчастные случаи учащались, зельевар нервничал и злился, от чего количество выдаваемого сарказма увеличилось в разы, но ничего не помогало. Гриффиндорцы, буквально с первых дней возненавидевшие нового, чрезмерного строго и пристрастного преподавателя, отличались в худшую сторону. Эту зиму нужно было просто пережить. — Северус, у тебя случится несварение от твоего яда, — обиженно заявила Минерва, когда он умудрился довести до слёз одну девочку с Пуффендуя. — Я-то от своего яда найду противоядие, а вот эта идиотка отравится очень быстро и качественно, — парировал зельевар и, взмахнув полами мантии при развороте, стремительно удалился. Справедливости ради стоит заметить, что профессора зелий не любили не только гриффиндорцы. Мужчина не скупился на оценку умственных (и не только) способностей, когда видел в том необходимость, и даже слизеринцы не избегали этой участи. Отличие заключалось в том, что Северус никогда не выносил сор из избы, предпочитая отчитывать своих студентов тет-а-тет. Зима пришла рано не только в Шотландию, но и в центральную Англию. В Литтл-Уингинге не было снега, но промозглый ветер так и норовил пробраться под одежду. Гарри Поттер ходил в тонкой осенней куртке и старой шапке, которая постоянно съезжала ему на глаза. Он расчищал дорожки и выносил мусор, и больше всего напоминал нахохлившегося птенца, вывалившегося из гнезда. Или побродяжку. Всё это, разумеется, настроения не повышало. Северуса так и подмывало забрать мальчишку, но он изо всех сил сдерживаться. Эту зиму нужно было пережить не только ему. — Северус, как твои дела? — спросил Дамблдор как-то за завтраком, когда не выспавшийся и раздражённый профессор пытался не упасть носом в тарелку. Северус скривился и вцепился к кружку с кофе. Поесть, как всегда, не удастся. С одной стороны, зельевару и хотелось рассказать Альбусу о диком холоде в подземельях, о предвзятом отношении к слизеринцам, даже к самым маленьким, об отвратительном поведении некоторых студентов, о Гарри Поттере, который уж точно мёрзнет больше всех. Но говорить о последнем в принципе нельзя, а жаловаться Северус не умеет, и поэтому привычно отвечает: — Всё нормально, Альбус. Что-то недовольно замечает Минерва — кажется про то, что он в гроб себя загонит. И несмотря на все попытки скрыть проблемы, на кабинете зельеварения появляются мощные согревающие чары, а по трубам в стенах начинает течь горячая вода. Северус удивляется — ну почему сразу было этого не сделать, но Дамблдору благодарен. Ученики от этого не становятся менее криворукими, но простуда им больше не грозит. Да и самому профессору тоже. В отличие от Гарри Поттера, который в январе всё-таки умудрился подхватить простуду и выглядел очень неважно. Несмотря на это родственники, кажется, вообще не заметили, что с мальчиком что-то не так, но Северус был уверен в своих догадках. На щеках мальчишки блестел лихорадочный румянец, он сопливил, кашлял и в целом выглядел очень и очень плохо. Неделю Северус ждал, чтобы хоть кто-нибудь что-нибудь сделал, а потом не выдержал. Устроить медосмотр в детском саду и внушить врачам, чтобы они поинтересовались здоровьем конкретного ребёнка, оказалось на удивление просто, и уже через два дня Гарри оказался в магловской больнице. Провожая Гарри туда, Северус сжёг несколько нитей следилок, полностью уничтожив одну. Оставалось надеяться, что никого это не заинтересует и не взволнует. Вскоре мужчина в этом убедился. Петунья поджимала губы и делала большие печальные глаза, оправдываясь, что, мол, ребёнок делал всё, чтобы о его болезни не узнали, а Северус злорадствовал, когда видел осуждение в глазах медиков. Он был уверен, что забрать мальчишку Петунья не посмеет. Она и так прокололась, теперь соседи будут говорить, что «не уследила». И хорошо, если не «заметила, но ничего не сделала». Самому Северусу осталось только оставить запас зелий и навести на врача простенький морок, убеждая его лечить мальчика исключительно ими. А потом колдовать, колдовать и колдовать, чтобы никакое Приори инкантатем ни за что в жизни не вытащило эти заклинания из палочки. Гарри вернулся на Тисовую улицу через неделю (воспаление лёгких, и хорошо, что ничего больше), а Северус перестал дёргаться каждый раз, когда его окликал директор. Остатки зелий были забраны, мороки сняты, память очень и очень аккуратно исправлена, его никто не видел и связать скромного преподавателя зелий с болезнью Гарри Поттера было почти невозможно. Северус понимал, что всегда оставался шанс, что кто-то что-то видел и что-то знает, но уж больно убедительно он играл свою роль. Помона по доброте душевной иногда вспоминала про Гарри Поттера, но она, к сожалению, ничего не могла сделать, а Минерва почему-то молчала. Северус никак не мог понять, что это: такая безоговорочная вера в директора? Насколько он помнил, шотландка никогда не была равнодушной к чужим бедам. Впрочем, всё в этом мире относительно, не так ли? Постепенно забывалась и война. На Северуса всё ещё недоверчиво косились, но ему не было дела до слухов и общественного мнения. А вот Малфой активно восстанавливал свою репутацию. Северус никак не мог разгадать, на что он рассчитывает — на возвращение Лорда или на его смерть? —, но оба делали вид, что действуют по его приказу. Впрочем, каждый из них понимал, что вряд ли в последний год Лорд был в состоянии просчитывать свои шаги на многие годы вперёд. Северус во всяком случае сомневался. И всё же Люциуса он уважал — дань школьным воспоминаниям, когда тот первым пожал маленькому Северусу руку —, а потому не отказывался варить для Нарциссы некоторые зелья или посидеть в компании Люциуса у камина. Впрочем, по большей части это всё равно была дань долгу, своеобразной попыткой узнать, что творится в рядах оставшихся на свободе Пожирателей и удочка на будущее. Зельевар точно знал, что, если когда-нибудь снова начнётся война — они с Люциусом будут по разные стороны в ней. Не успел Северус оглянуться, как началась весна, с её стремительными, пронизывающими ветрами, уносящими зимнюю меланхолию. Незаметно приближался май, и зельевар с ужасом думал о подступающих экзаменах. Прошлый год наглядно показал ему: нет смысла требовать справедливости и оспаривать результаты СОВ и ЖАБА. Можно только готовить успокоительное, отпаивать слизеринок, и натаскивать своих студентов — хотя бы по зельям, чтобы ни у кого не возникло сомнений: они лучшие. В какой-то мере это даже получалось. Отпаивать приходилось не только слизеринок, но и профессоров. Будучи студентом, Северус никогда не задумывался, что экзамены — это прежде всего огромная головная боль для преподавателей. Это организация, попытки ещё раз объяснить что-то студентам, волнение за них за всех, проверка собственной профпригодности. Успокоительные зелья подчас не помогали, и некоторые профессора предпочитали восстанавливать нервы чем-то покрепче, особенно Помона и Вектор. Про вечно пьяную Трелони Северус даже не вспоминал. Он вообще старался забыть про существование старой стрекозы, выдавшей пророчество. Весной Люциус попросил позаниматься с Драко зельями, и зельевар удивлённо приподнял бровь. Шестилетний Драко был горд и избалован, Северус заранее знал, что они не подружатся с мальчиком, если тому срочно не вправят мозги, однако, Люциус просит, а у Драко может оказаться талант. Северус почти соглашается, но потом вспоминает про Гарри и про то, что времени у него скоро убавится, и отказывается. Впрочем, обещает помогать и давать советы. Этот разговор долго не выходит у мужчины из головы — ему сложно представить, как он сможет ужиться с отпрыском Поттеров —, но делать нечего. Он пообещал Лили забрать мальчишку от Дурслей. В конце концов, хуже ведь быть не может, верно? Северусу всего лишь нужно научиться не оскорблять его. Жаль только, что отыграться за его папашу не получится. Но месть и правда изящная — старший Поттер, должно быть, в гробу переворачивается. Северус усмехается и успокаивается, вновь возвращаясь к своим студентам и помогая им выдержать их непростые экзамены. *** В один прекрасный день в конце мая Северус наведался на Тисовую улицу и обнаружил, что никаких следящих заклинаний на доме больше нет. Совместными с защитой усилиями они от них избавились. Наступало самое опасное время, когда могли явиться кто угодно и зачем угодно. И сделать могли тоже что угодно: от накладывания новых чар и новой защиты до похищения в худшем и смены семьи в лучшем случае. Ни один из вариантов Северуса не устраивал, к тому же он помнил, что зимой никто не отреагировал на уничтоженное заклинание, но осторожность не помешает. И если бы не экзамены, он бы круглые сутки дежурил под раскидистым вязом, который присмотрел для наблюдения год назад. Но время шло, экзамены закончились, школа закрылась на каникулы, а Гарри Поттер всё так же жил у Дурслей. Северус не застал никаких проверок, не обнаружил никаких новых чар, Дамблдор оставался спокойным, как удав, и Северус решил, что… мальчик никому не нужен? Во всяком случае никто точно не интересовался его безопасностью. Чем это было вызвано — осталось для мужчины тайной. Решив подождать до шестого дня рождения Гарри, Северус заперся в Паучьем тупике, купил наконец домашнего эльфа, и окунулся в любимую стихию — в зелья, очнувшись только тридцатого июля. На Тисовой улице за это время ничего не изменилось, и он понял, что лучшего момента забрать Гарри у него просто не будет. Тем более, всё, что он собирался сделать — это подключить камин Дурслей к своему. Северусу вовсе не хотел, чтобы однажды обнаружилось, что герой магического мира пропал, но в то же время у мальчишки должен быть нормальный дом. Пусть даже его.