Ничто не вечно под луной

      Конец июня выдался довольно жарким. Последние два дня я, можно сказать, пребывал в аду. В здании было очень душно, я сильно потел, из-за чего комбинезон противно прилипал к телу. А ноги в ботинках просто варились. Спать ночью тоже было, мягко говоря, не в кайф — даже в одних трусах было жарко. На прогулке я старался уйти в тень, только вот в двенадцать дня тени не было, и до половины первого я медленно томился на солнцепеке. Охранники обмахивали себя фуражками, и я мысленно ликовал, что эти уроды тоже мучаются. Солнце не щадило никого.       Шёл шестнадцатый день моего пребывания в тюрьме. Знаете, а здесь довольно мило, что ли. Я и подумать не мог, что в таком месте можно повстречать столько, с позволения сказать, интеллектуальных людей: одни тебя научат плевать на шесть метров вперед, другие — от этих плевков уворачиваться.       Как обычно, в комендантский час мы с Армином пребывали в своей камере. Я лежал на своей койке и читал взятый из библиотеки какой-то детектив. Книги в тюрьме были не лучшего качества. В основном дешевых авторов, которые не смогли пробиться в высшее общество и теперь отправляют своё творчество на печать небольшими тиражами, чтобы потом их купила какая-нибудь исправительная колония, и авторы смогли погасить свои бесчисленные кредиты и свести концы с концами. Я снял ботинки и верхнюю часть комбинезона с майкой, чтобы хоть как-то охладить тело. Перелистывая очередную страницу, краем глаза я увидел, как с верхнего яруса сначала свесился край одеяла, потом голая нога, а за ней последовала и рука. Причем нога оказалась со стороны моей головы. У нас было правило совместного проживания в хате: пространство от пола до начала верхнего яруса было моим, от верхнего яруса и до потолка — Армина. Это было, пожалуй, единственным местом, где мы могли побыть в относительном одиночестве. И теперь в моё личное пространство нагло вторгались чужие части тела.       — Армин, твоя нога вместе со своей подружкой рукой пересекли границу и теперь бессовестно прогуливаются по моей территории!       Ответа и каких-либо телодвижений не последовало.       — Армин!       Опять тишина.       — Уснул, что ли?       Я пнул матрас соседа ногой, после чего раздалось что-то похожее на поросячий взвизг, и Армин вместе с одеялом грохнулся на пол.       — Эй, ты в порядке? — я переполз на другой край кровати и посмотрел на пол. Армин неподвижно лежал на спине, а на лице красовалось одеяло.       «Неужели помер?» — подумал я.       — Эй, Армин, ты живой? — я потянул к нему руку, чтобы снять одеяло с лица, как из-под него послышалось шипение.       — Ты что, шикнул на меня? — я был крайне возмущен.       В ответ опять послышалось шипение.       — Не смей на меня шикать!       — Блин, да заткнись ты уже и иди сюда, — Армин снял с себя одеяло, схватил меня за руку и потянул вниз.       — Ну уж нет, я не лягу на этот грязный… О боже, как приятно! — я лег спиной на каменный пол, и прохлада разлилась по обнаженным частям тела. Как мало надо человеку для счастья.       Мы лежали молча, я смотрел на потолок и наслаждался тишиной, как послышался голос:       — Какого хрена вы тут творите? — я запрокинул голову и увидел за решеткой Гюнтера. Он смотрел на нас сверху вниз таким взглядом, будто передним лежит самая омерзительная вещь, которую он когда-либо видел.       — Эта наша камера, что хотим, то и делаем! — сухо ответил я.       — Больные придурки, — Гюнтер закатил глаза и ушел.       Армин зашевелился, и я повернул к нему голову; он лежал на боку, повернувшись в мою сторону, взъерошенные волосы закрывали его лицо. Я осторожно убрал его золотистые пряди рукой и посмотрел на него: глаза закрыты, сухие губы слегка разомкнуты, и никакого напряжения на лице — Армин спал. Я ему даже немного завидовал. Этот человек засыпал практически мгновенно, стоило ему только закрыть глаза. Я же порой ворочался в постели до самого утра, а сон так и не приходил. Глядя на него сейчас, я испытывал странное чувство внутри. Оно было похоже на дежавю, что по определению быть не могло, ведь я знаком с Армином всего пару недель. Но у меня была какая-то внутренняя уверенность, что я уже где-то видел этого человека или похожего на него, когда-то давно. А может это был всего лишь сон? На этот вопрос я ответить не мог.       Вечером того же дня мы с ребятами сидели в камере Марко и Томаса и играли в «правда или действие». Вот так просто развлекали себя детскими играми, чтобы окончательно не свихнуться от этой угнетающей тюремной атмосферы. Последние дни я чувствовал себя как овца в загоне. Нас выпускали гулять, а потом, как пастушьи собаки, охранники загоняли нас обратно в наши тесные камеры. Мы всё время были под присмотром — шаг право, шаг влево и надсмотрщики оголяли свои клыки.       Сейчас была очередь Марло отвечать на вопрос или совершать действие.       — Так-с, ну, Марло, «правда» или «действие»? — спросил Томас.       — «Правда», — сразу же откликнулся Марло, — а то твои «действия», Томас, мне потом боком выходят.       — Хэ-э? Подумаешь, тебе всего лишь надо было охранника по заду шлепнуть.       — Всего лишь?! — негодовал Марло. — Мало того, что мне потом все руки дубинкой отбили, так еще и толчки в их конторке заставили драить!       — А на хрена ты столбом стоял, когда шлепнул его? Думал, ему понравится, и он еще попросит? — спросил Томас.       — Ах ты…       — Эй, ребята, успокойтесь, — вмешался Армин, — давайте не будем здесь мордобой устраивать.       Все сели по местам.       — Итак, какова твоя самая большая фобия, Марло? — спросил Томас.       Мы все уставились на Марло в ожидании ответа. Он опустил взгляд и передернул плечами.       «Неужели всё настолько серьезно», — подумал я.       — Ну и? — не выдержал Марко; по его возбужденному виду было ясно, что ему просто не терпится узнать всю подноготную своего друга.       — У меня пентерафобия, — наконец ответил Марло.       — Чего? — Мы все переглянулись и снова уставились на Марло. — А понятней не можешь сказать?       — Да что тут объяснять?! Тещу я свою боюсь! — не выдержал Марло.       — Тёщу? Ну, это ерунда, многие мужики боятся мамочек своих жен, — усмехнулся я. Марло посмотрел на меня так, словно я сказал самую большую глупость на планете.       — Ерунда?! — Он подвинулся ко мне почти вплотную; его взгляд бы полон страха и безумства. – Нет, это совсем не ерунда! Каждый раз, когда Хитч предупреждает о приезде своей матери, у меня поджилки трясутся. А если она остается у нас ночевать, то я уснуть не могу. Мне постоянно кажется, что если я засну, эта рыжая бестия мне кишки выпустит. Она ненавидит меня!       У Марло началась паника: он метался из стороны в сторону, бурча себе что-то под нос, его руки тряслись, и мне казалось, что у него изо рта сейчас пена полезет.       — Марло, успокойся! — Марко схватил его за плечи и усадил обратно на кровать. — Твоей тещи здесь нет, и ближайшие несколько лет ты вряд ли её увидишь.       — Марко прав! — Томас улыбнулся и похлопал Марло по спине. — Расслабься, здесь ты в полной безопасности. Ну, по крайней мере, теща кишки тебе не выпустит.       Марло с недовольством посмотрел на Томаса. Наступило молчание.       Через минуту послышался стук каблуков, и к нам в камеру вошел Эрд. Он окинул нас взглядом и уставился на Армина.       — Арлерт, на выход, к тебе посетитель!       — Но сегодня же не приемный день, — сказал я.       — Дедушка, — еле слышно произнес Армин.       Я перевел на него взгляд. Армин выглядел очень встревоженным. Он резко сорвался с места и вышел из камеры. Эрд надел на него наручники, и они скрылись из виду.       — Видать совсем плохо дело, — пробубнил Марло.       — Что произошло? — поинтересовался я.       — Эрен, ты же знаешь, что приемный день в субботу? — спросил Марко и после моего утвердительного кивка продолжил: — В другие дни людей пускают на свидание только, если с близким заключенного что-то случается. Дедушка Армина лежит в больнице парализованный после недавнего инсульта. И что-то мне подсказывает, что к Армину пришли не с хорошими новостями.       — Разве Армин не рассказывал тебе свою историю? — спросил Томас.       — Нет, — ответил я, — да я особо и не интересовался этим. Если бы он хотел, чтобы я знал, то давно бы меня уже посвятил.       До ужина оставалось пятнадцать минут, и я решил вернуться к себе в камеру. Армина там не оказалось. После разговора с ребятами меня не покидало чувство беспокойства. Я знал, что Армин вернётся явно не окрыленный от внезапного излечения своего дедушки. Так оно и произошло. Я взял свои столовые приборы и хотел уже спуститься вниз, как в дверях появился Армин. Медленной покачивающейся походкой он двинулся ко мне. Я поставил посуду и подбежал к нему. Вовремя — еще бы немного, и он упал бы на пол.       — Так, давай присядь. — Я усадил его на кровать, потом налил в кружку воды и дал Армину. Он принял её трясущимися руками и залпом выпил содержимое.       Я предполагал, что чувствует сейчас мой сокамерник, ведь, когда-то и я был в таком же положении. Когда теряешь близкого человека, ты теряешь и частицу своей души. Ты погибаешь вместе с ним, и необходимо много времени, чтобы боль утраты улеглась. Конечно, если ты остаешься не один, если с тобой есть родной человек, который может поддержать тебя, раны затягиваются быстрее. Но у Армин таковых не было, он был абсолютно один в своем горе.       Он закрыл лицо руками и согнулся пополам. Я ждал, что он заплачет, но тот даже не вздрогнул.       — Хочешь поговорить? — Я присел рядом с ним и положил руку ему на спину.       Армин помотал головой.       — Можно я побуду один? — тихо спросил он.       — Конечно. — Я встал с постели, взял свои столовые приборы и вышел из камеры.       На ужин Армин не явился. Я сидел с краю и поедал тушеную капусту. Мой слух зацепился за разговор двух надсмотрщиков, что стояли неподалеку. Один из них был рыжим кучерявым парнишей на год или два старше меня. Второй — пожилой лысый толстяк.       — А что случилось с заключенным из двадцать первой? — спросил рыжий.       — Говорят, у него умер кто-то из родственников. Не выдержал, наверное, — ответил толстяк.       — Ясно… Мне даже немного жаль его, совсем ведь молодой был, — выдохнул кучерявый.       Я выронил ложку. Мой мозг отказывался воспринимать прозвучавшее.       «Нет, он же не мог наложить на себя руки?» — подумал я.       Я вскочил с места и хотел побежать в камеру, но меня остановил грубый голос лысого старикашки:       — Сядь на место, ужин еще не закончился!       Оставшиеся пять минут показались мне вечностью. Я нервно барабанил ногой по полу и отсчитывал секунды. Я вспомнил сцену самоубийства одного из заключенных и замахал головой, чтобы отогнать от себя ужасные мысли.       «И как я только мог подумать об этом?», — ругал я себя.       Как только голос надсмотрщика оповестил об окончании ужина, я сразу встал, быстро кинул ложку в общую кучу и помчался в камеру. Весь свой недолгий путь я проклинал себя, что оставил Армина одного, что даже не попытался помочь ему. Больше всего я боялся, что не найду его в камере.       Я взбежал по лесенке и понесся по проходу в сторону камеры с табличкой «2021». Я остановился в дверном проеме, уперевшись руками в колени и жадно хватая ртом воздух. В боку неприятно кололо. Я медленно поднял голову и с облегчением выдохнул; Армин сидел на нижнем ярусе кровати, забравшись на неё с ногами. Он опёрся спиной о стену и немигающим взглядом смотрел куда-то в пространство. Я кинул свою грязную посуду в раковину и подошел к нему. За все это время он не обратил на меня никакого внимания. Его глаза были абсолютно сухими и такими пустыми. Я видел такие глаза раньше. Точно так же смотрела Микаса на похоронах матери. В то время как я рыдал в три ручья, она просто неотрывно смотрела на гроб. В то время как я выплескивал наружу свою боль, Микаса разрывалась изнутри.       Я потянул к нему руку, но словил себя на мысли, что совершенно не знаю, что надо делать в такие моменты. Да что я вообще мог сделать? Ободряюще похлопать его по плечу? Сказать, что всё наладится, и не стоит так убиваться? Бред! Полнейший бред!       — Эрен? Ты вернулся? — От неожиданности я одернул руку. — Сколько сейчас времени?       — Половина восьмого, — ответил я. — Ты ужин пропустил.       — Ясно… Прости, я твою кровать занял, — Армин подался вперед, чтобы встать с кровати, но я его остановил.       — Можешь остаться сегодня здесь.       — Да нет, всё в порядке. Я перелягу.       — Ты уверен?       — Да, — он первый раз взглянул мне в глаза: боль, страдание и безысходность.       Армин слез с кровати. Мы стояли друг к другу спиной. Без слов, без движений, так близко, но так далеко.       — Армин, мне очень жаль, — единственное, что я смог из себя выдавить.       — Да, — прошептал он и забрался на свою койку.       До следующего утра мы не разговаривали. Лишь ночью я услышал, как Армин тихо плакал в подушку.       Утро субботы началось как обычно: раннее пробуждение, зарядка, отвратительный завтрак, проверка камер, а потом работы. Жара набирала обороты, и теперь даже ночью температура не опускалась ниже двадцати градусов. И как назло меня направили на уборку территории вокруг здания тюрьмы. Подмети здесь, там граблями поскреби, собери окурки и пятое-десятое. Я стер себе все руки, поясницу ломило и нестерпимо хотелось пить.       Армина я не видел с проверки камер. Он теперь вообще редко появлялся на людях, стал замкнутым, практически не разговаривал и всё свое свободное время проводил в библиотеке, там, где практически никогда не было людей.       «Да какое вообще мне дело до него? — размышлял я. — Почему меня должны волновать проблемы человека, которого я практически не знаю, да еще и преступника? Да я его, по сути, вообще не знаю».       Мои мысли прервал голос Майка:       — Йегер, ты опять не работаешь?       — О, какие люди! Давно не виделись, Майк! — Я протянул ему руку для пожатия, но тот развернул меня к себе спиной и вжал меня в стену. – Эй, нежнее. Ты с девушками так же себя ведешь?       — Закрой рот. — Он заломил мне руки за спину и надел на них наручники. — К тебе посетитель. Следуй за мной.       Меня привели в зал свиданий и сняли наручники. Зал оказался небольшой комнатой, разделенной на две части стеной со стеклами и телефонами. Каждое стекло отделено от соседнего толстой перегородкой так, чтобы заключенные не мешали друг другу. Помимо меня в комнате было еще пару зеков, которые разговаривали со своими близкими. Моё внимание привлек один из них. Он разговаривал с маленькой белокурой девочкой лет пяти-шести, сидящей по другую сторону стекла на коленях у худощавой бледной женщины. Как я понял, это были его жена с дочерью. Девчушка показывала ему свой рисунок, на котором были изображены три фигуры — скорее всего она изобразила себя с родителями — и широко улыбалась. Мужчина похвалил её и улыбнулся в ответ, а по его щеке прокатилась слеза.       Я подошел к крайнему отделению и увидел за стеклом Микасу. На ней было облегающее вишневое платье с коротким рукавом и небольшая черная шляпка с вуалью, прикрывающей её серые глаза. На шее красовался бордовый шарф, который я подарил ей, когда она только стала частью нашей семьи. Короткие черные волосы были забраны в маленький аккуратный пучок на затылке. На губах была красная помада. Я сел на табуретку и прислонил к уху телефонную трубку, она сделала тоже самое.       — Привет, Микаса. Отлично выглядишь, — сказал я. — Только сними этот дурацкий шарф, он здесь совсем не к месту.       Она дотронулась до шарфа рукой.       — Привет, Эрен, — её голос прозвучал более радостно, чем я предполагал. — Ты тоже выглядишь неплохо. Я думала, будет хуже. — Микаса улыбнулась.       — Приехала сюда из самой Марии ради меня. И не лень было?       Она опустила взгляд.       — Меня Жан привез, — ответила она. — Он ждет в машине.       — Мог бы догадаться, — выдохнул я. — Кстати, спасибо за посылку. Трусы и мыло мне здесь точно не помешают, — пошутил я.       Микаса смерила меня взглядом. Но тут же воодушевилась.       — Эрен, я приехала к тебе с хорошими новостями.       — О, не терпится узнать, — отозвался я.       — Твоё дело включили в повторное рассмотрение. Через неделю, в понедельник, состоится суд. Ты представляешь, Эрен, уже через неделю тебя могут выпустить. Это же здорово, — радостно сказала сестра; её глаза просто светились от счастья.       — Да это просто прекрасно! — воскликнул я. — Ты не представляешь, как я соскучился по свободе, по мягкой кровати и отличной еде. Ты мне так помогла, что я даже не знаю, как отблагодарить тебя. Спасибо большое, сестрёнка, — уже тише сказал я.       Её реакция на мои слова были весьма неожиданной: она опустила голову, в трубке телефона послышалось частое дыхание. Её явно что-то тревожило.       — Эрен, я должна тебе кое в чем признаться. — Она немного помолчала. — Это из-за меня ты оказался в тюрьме.       — Да-да. Это я слышал уже миллион раз: «Прости. Если бы ты тогда не вступился за меня. Если бы я могла постоять за себя» и бла, бла, бла, — я хотел сказать еще что-то, но Микаса меня перебила.       — Эрен! Пожалуйста, выслушай меня. В тот день я сильно поссорилась с Жаном. Я была на него очень зла и хотела ему отомстить за причиненную боль. Поэтому, когда тот Майер предложил мне выпить с ним чашку кофе и прогуляться вечером по парку, я не задумываясь согласилась. Прости меня, Эрен. Я не знала, что так всё выйдет. Я просто хотела позлить Жана. — Микаса заплакала.       «Просто хотела позлить Жана» — эти слова не выходили у меня из головы. Я повторял их про себя как мантру. Злость нарастала во мне с каждой секундой.       — Да ты совсем сдурела?! — воскликнул я после минутной паузы и вскочил с табуретки, опрокидывая её. Краем глаза я увидел охранника, положившего руку на дубинку и приблизившегося ко мне. Я взял себя в руки и, подняв табурет, снова сел на него. — О чём ты вообще думала? Надо же было додуматься до такого, — прошипел я в телефонную трубку, — пойти с совершенно незнакомым мужчиной хрен знает куда. Тебе просто повезло, что я случайно оказался поблизости. Ты понимаешь, что тебя могли убить?       Микаса испуганно смотрела на меня. От слёз её тушь потекла, и сестра стала похожа на панду.       — Прости… Я не хотел на тебя кричать, — чуть погодя добавил я. — Успокойся и перестань себя уже винить, что было, то было. Да, и приведи себя в порядок, не хватало еще, чтобы Жан от страха помер, увидев тебя с таким лицом, — улыбнулся я.       Микаса достала из маленькой черной сумки белый платок и зеркальце. Она поправила макияж и убрала всё обратно.       — Другое дело, — сказал я после этого.       — Мне жаль, что всё так вышло, — сказала она.       — Ладно, забудем об этом. Ты мне лучше скажи, ты не помнишь, какая фамилия была у мальчика, с которым мы играли в детстве еще до того, как мы попали в детский дом?       Сестра задумалась.       — Кажется, Атлер или Алат, — сказала она через несколько секунд.       — Арлерт… — выдохнул я.       — Да, точно, Арлерт! А зачем тебе? — поинтересовалась Микаса.       — Да так, не бери в голову.       Мы еще немного поговорили, а когда время закончилось, я попрощался с сестрой и меня вывели из комнаты.       Я нашел Армина у дальней стены, сидящим на земле согнув колени и положив на них руки, — было время прогулки.       — Армин Арлерт, — я подошел к нему и улыбнулся.       — Что? — Он поднял голову и посмотрел на меня.       — Армин Арлерт, — повторил я. — Так звали моего друга детства. То-то я смотрю рожа у тебя знакомая.       Я сел возле него и облокотился о стену, запрокинув голову. Легкий теплый ветерок шевелил волосы, солнце слепило глаза, и я зажмурился.       — Вот уж действительно мир тесен, — сказал я. — Не ожидал тебя здесь встретить после стольких-то лет.       Мы немного помолчали.       — Эрен, — вдруг сказал Армин, — расскажи мне о себе.       — Ну, я попал сюда… — начал я.       — Нет, — перебил меня Армин, — расскажи о своем детстве. Может, я так хоть что-нибудь вспомню.       Я и рассказал. Мы жили с родителями в небольшой двухкомнатной квартире на окраине округа Шиганшины в городе Мария. Отец работал врачом, а мама занималась хозяйством. Когда мне было пять, мои родители удочерили Микасу — дочь знакомых моего отца. Её родителей убили при ограблении квартиры, а маленькую Микасу решили пощадить — связали её и заперли в ванной, пока выносили из квартиры драгоценности и деньги. Примерно в том же возрасте я познакомился с Армином — мальчишкой, жившем на соседней улице со своим дедушкой. Мы жили беззаботной жизнью, и всё у нас было хорошо, пока у матери не обнаружили рак желудка. Отец поддерживал её как мог: ухаживал за ней, выписывал лекарства. Но это продлилось не долго. Когда у матери начались боли, и ей надо было ставить уколы, чтобы хоть на какое-то время ослабить их, отец под всякими предлогами уходил из дома. Он мог не появляться дома несколько дней, и мне приходилось брать на себя его роль. Как-то он пришел домой пьяный в компании молодой девушки и объявил, что уходит из семьи. Вот так просто променял свою больную жену и мать своих детей на здоровую молодушку. В тот самый день отец для меня умер.       Мать скончалась через два года после обнаружения болезни. Отец за все это время ни разу не позвонил и не навестил нас. Он даже не пришел на похороны мамы. Позже я узнал, что он отказался от нас с Микасой, поэтому нас забрали в детский дом. Единственным человеком, который поддерживал маму и нас с сестрой, был Ханнес — друг детства мамы. В дальнейшем, когда мы с сестрой покинули детский дом, он же помог нам встать на ноги и даже подыскал мне работу в одной из ведущих компаний, специализирующейся на производстве модной одежды. Я сомневался, что юношу из детского дома, получившего среднее образование, могут взять в такую серьезную фирму. Но я быстро нашел общий язык с директором фирмы. Сначала работал курьером, но уже через четыре года я стал начальником отдела продаж и смог заработать на недорогую машину. Микаса же работала помощником юриста в адвокатской канторе Ханнеса. В двадцать лет она вышла замуж за Жана Кирштайна и переехала к нему. Так мы и жили, пока месяц назад не случилось то происшествие, перевернувшее мою жизнь с ног на голову.       — …вот так я и оказался в тюрьме, — закончил я свой рассказ. За все это время Армин ни разу не перебил меня. Он слушал меня молча, опустив голову и вертя между большим и указательным пальцем травинку.       — Ты тоже хотел спасти… — тихо произнёс он немного погодя.       — В смысле? — спросил я.       Армин поднял голову и хотел что-то сказать, но его окликнули:       — Эй, Златовласка! — Райнер стоял чуть поодаль с Бертхольдом и Конни и манил пальцем Армина.       — Опять этот придурок, — прошипел я. — Сейчас я ему покажу.       Я хотел встать, но Армин остановил меня рукой. Он встал с земли, отряхнулся и молча направился в сторону Райнера. Они о чём-то недолго разговаривали, потом Армин в ответ качку помотал головой. Последнему это явно не понравилось — он сжал руку в кулак, а его лицо исказила злобная гримаса. Армин хотел уже уйти, но Райнер резко развернул его к себе и ударил кулаком по лицу, от чего Армин повалился на землю. Качок начал избивать блондина ногами. Удары посыпались на него один за другим; Райнер бил его по спине, по ногам и рукам. Армин же свернулся в позу эмбриона, чтобы хоть как-нибудь защитить своё лицо и внутренние органы. Я не мог позволить Райнеру спокойно колотить моего сокамерника. Я сорвался с места и побежал в их сторону.       — Райнер! — закричал я и ударил его кулаком по лицу. Только вот я немного промахнулся, и вместо скулы удар пришелся по подбородку. Райнер немного отошел назад.       — Ублюдок, — прошипел он, потирая подбородок. — Ты у меня сейчас попляшешь.       Райнер с ревом попер на меня, словно разъяренный бык на красную тряпку. Он обхватил меня за пояс и прижал к стойке турника. Я сомкнул руки в замок и со всей силы ударил его по спине. Не подействовало — он лишь сильнее вжал меня в турник, из-за чего в спине возникла боль. Я ударил его еще раз и опять безрезультатно. Затем Райнер поднял меня в воздух и опрокинул на землю. Не успел я прийти в себя, как качок с силой надавил ногой на мою грудную клетку, выбивая из легких воздух. Он поднял ногу для очередного удара, но я успел откатиться в сторону и вскочить на ноги. Я заметил, что вокруг нас стали собираться заключённые. Они кричали и улюлюкали, поддерживая моего противника.       — Ну что, Зеленоглазка, станцуем? — сказал Райнер, вставая в позу для атаки.       — Давай, — ответил я.       Мы обменялись несколькими ударами. Блондин бил четко и твердо, было видно, что ему не раз приходилось пускать в ход кулаки. Я же старался больше обороняться, нежели наступать. Уклонившись от очередного удара, мне всё же удалось пару раз попасть по открывшемуся корпусу противника. Райнер отшатнулся, и в ту же секунду я нанес удар по его переносице. Райнер зашипел от боли и запрокинул голову. Из его разбитого носа потекла кровь.       — Что такое, Райнер? — проговорил я. Пот заливал мне глаза, а легкие разрывались от недостатка воздуха. Драка сильно вымотала меня. — Куда подевался твой запал? Неужели решил сдаться?       — Да пошёл ты, — прорычал он.       В то же мгновение Райнер подскочил ко мне и занёс правую руку для удара. Я поставил блок, но это была уловка. Краем глаза я увидел, как поднимается его левая рука. Защититься я не успел, из-за чего получил сокрушительный удар в область правого виска. Я повалился на землю: в ушах зазвенело, голову пронзила жуткая боль, в глазах потемнело. Качок навалился на меня сверху, зажимая мое тело в тиски своими ногами, и стал избивать.       — Что, гадёныш, уже не такой смелый? — усмехнулся он.       Удары сыпались на меня один за другим. Я пытался защититься, но сил практически не осталось. Я понял, что теряю сознание. Но неожиданно сквозь шум в ушах я услышал голос Армина:       — Отвали от него, урод!       Райнер остановился и тут же получил удар ногой в правое ухо от Армина. Качок вскрикнул и рухнул на землю, освобождая моё тело из своих тисков — дышать стало легче. Пришла очередь Бертхольда защищать своего сокамерника. Он с криком подбежал сзади к Армину, схватил его за пояс и опрокинул на жесткую поверхность, из-за чего последний сильно ударился плечом.       — Не смей его трогать! — истерически прокричал Бертхольд, вдавливая Арлерта в землю.       Я попытался встать, но из-за головокружения и боли во всем теле снова упал.       — Чёрт! Ребята, шухер! Смит и Леви идут! — проговорил кто-то из толпы, и все сразу замолчали.       В одно мгновение все разбежались и остались только мы вчетвером – я, Армин и Райнер с Бертхольдом. Я поднял голову и увидел двух людей, приближающихся к нам.       — Встать! — прокричал один из них.       Бертхольд и Армин поспешно встали с земли. Мы же с Райнером всё ещё лежали.       — Встать, я сказал! — прокричал брюнет и пнул Райнера по ребрам.       Последний издал протяжный стон и встал на ноги. Я последовал его примеру. Голова ещё немного кружилась, а в ушах шумело, но я смог разглядеть пришедших. Одни из них был высоким блондином с хорошо уложенными волосами, голубыми глазами и широкими бровями. Он был одет в синий костюм и белую рубашку, на ногах красовались начищенные черные ботинки. Второй был его полной противоположностью — брюнет маленького роста с серыми холодными глазами, одетый в стандартную форму охранника.       — Что здесь происходит? — грозно спросил блондин.       — Это всё они, мистер Смит, — пролепетал Райнер, указывая на нас с Армином, — я здесь абсолютно не при чём.       «Ведёт себя, как баба, изменившая мужу и застуканная с любовником, — подумал я. — Не виновата я, он сам пришёл».       — Закрой пасть, — прорычал коротышка. — Я тебя уже тысячу раз предупреждал, Райнер.       — Кто начал драку? — спросил Смит, но никто не ответил. — Я спрашиваю: кто начал драку?! — уже громче повторил он.       Я открыл рот, ведь, по сути, это я начал драку, но не успел сказать и слова.       — Это был я, — отозвался Армин. — Я начал драку.       Я хотел было возразить, но по взгляду Арлерта я понял, что мне лучше заткнуться.       Смит окинул его взглядом и дал указание коротышке:       — Увести!       Брюнет надел наручники на Армина и повёл в здание.       — Разойтись! — рявкнул напоследок высокий и ушел следом.       Райнер сплюнул кровавую слюну мне под ноги и, оскалив зубы в кривой усмешке, убрался прочь вместе с Бертхольдом.       Ко мне подошли Марко и Томас.       — Четвертое правило, — проговорил веснушчатый.       — Что ещё за четвертое правило? — поинтересовался я.       — Никогда не начинай драку, — сказал Томас.       «И почему они говорят мне это только сейчас?», — возмущался я про себя.       — Эти двое — опасные ребята, — добавил Марко. — Блондина зовут Эрвин Смит. Он — начальник безопасности, следит за порядком вокруг. Брюнета зовут Леви Аккерман, верный пёсик Смита, делает за него всю грязную работу.       — И что теперь будет с Армином? — спросил я.       — Отведут в карцер, — ответил Томас, — а там… Лишь Богу известно, что с ним будет. Но по головке точно не погладят.       Томас и Марко ушли, оставив меня наедине со своими мыслями.       Я лежал на кровати, скрестив руки на груди. Я старался не о чём не думать, но мысли так и перли в голову. Так всегда бывает — стараешься забыться и побыстрее уснуть, а мозг протестует. Правду говорят: «Дурная голова ногам покоя не дает».       «И какого черта он на себя вину взял? — размышлял я. — Вообще его не понимаю. Когда его избивают, он стоит как вкопанный, делайте, что хотите. А как других «обижают», так он первый на помощь лезет. Прям «мистер справедливость».       Тело немного побаливало, а лицо щипало от зеленки. После драки я пошел в медпункт, где врачом оказалась никто иная как мисс Ханджи Зое. Она обработала ссадины на лице и помазала их зеленкой: «Чтобы быстрее заживало». И теперь я ходил с зеленой рожей, как дети, больные ветрянкой. Надо мной не ржал только ленивый. Я повернулся на бок и закрыл глаза.       Армин в этот день так и не появился.