Тот, кто не боится смерти

Я не слышу истошный крик горящего заживо, я только вижу, как извивается в агонии его тело за прозрачной стеклянной стеной. Мужчина падает на колени, беспорядочно бьет руками о стекло, что-то кричит. Его лицо искажает гримаса ужаса, в облике мелькает что-то нечеловеческое, почти животное, дикое, — каждый раз смотреть на это так же страшно, как в первый — но звука нет. В ушах набатом стучит кровь. На долю секунды я думаю, что могу потерять сознание, но ощущение так же плавно сходит, как волна, откатившая от берега, оставляя после себя вместо белой пены — привкус железа на языке. Огонь поднимаются все выше и выше, сначала загорается одежда, сразу за ней волосы, а потом человек вспыхивает почти целиком. Ярко алое зарево разрезает ночь пополам. Место казни — центральная городская площадь. Толпа зевак стоит вокруг, как шуршащее на ветру пшеничное поле, никто не шевелится, никто не уходит. Справа от меня — женщина преклонных лет, она плачет почти беззвучно — я вижу как катятся слезы по ее иссечённым морщинами щекам, но она не пытается их утереть. Стоит — руки по швам, ноги на ширине плеч. Впереди двое мальчишек, ещё школьники, младший, щуплый и невысокий, намертво вцепился в руку брата и опустил глаза к земле. Я помню, что встречал их где-то раньше, кажется, они живут в одном из соседних кварталов. Их мать сидит на земле неподалёку, нервно заламывая руки, и даже не пытается утешить детей. Кажется, у неё припадок, но таким сейчас никого не удивить. На минуту я думаю о том, что там в стеклянном кубе может быть ее муж или брат, и мне становится ещё больше не по себе. Я понимаю, что вероятность этого очень мала, родственники приговорённых почти никогда не приходят на казнь. Это едва ли не самая изощренная пытка — заставить детей смотреть как сгорает их отец, или мать наблюдать за смертью сына. И я не удивлюсь если уже завтра ияросорцы издадут новый закон, который будет предписывать родственникам приговорённых к смерти присутствовать на казни. Но в глубине души я всегда надеялся, что если меня поймают, то моя мать останется в эту ночь дома. Больше не могу смотреть на огонь, мне физически больно, какая-то большая пружина в груди с каждой секундой сжимается все сильнее и сильнее, грозясь лопнуть в один момент. Все мои внутренности скручивает, как недавно выстиранное белье. Только в мыслях у меня ничего чистого. Все что во мне осталось после смерти отца это ярость и скребущее беспокойство. Как будто кто-то изнутри постоянно царапает меня, напоминая, что я должен ненавидеть империю. Я ненавижу иясорцев такой незамутненной, холодной ненавистью, что она подобно воде наполняете меня до упора, течёт по моим венам, заменяя кровь и заставляет биться мое сердце. Весь город сегодня здесь, все пятьдесят тысяч глаз смотрят на казнь очередного предателя империи. Все пятьдесят тысяч скорбят. Пабло учил меня ни о чем не думать во время публичных казней. Цель казни запугать присутствующих и вырубить слабые ростки восстания, пока они не успели пустить листья. Первое восстание землян подавили без особо труда, сотни миллионов людей сравняли с землёй, миллиарды стали калеками. Города лежали в разрухе, улицы напоминали поле боя и все это зря… Но мы не сдадимся, не так просто и не после того, как заплатили такую цену — звучит в голове голос Пабло. Мы будем стоять до конца — всегда отвечаем мы, — если нужно до нашего конца. Кто-то толкает меня в плечо и обернувшись я вижу за спиной Пабло — лёгок на помине. Его темные волосы слиплись от пота, глаза беспокойно пляшут. Друг быстро шепчет мне на ухо: — Все готово, — я молча киваю ему в ответ, нервно сглатывая. Сейчас я как никогда чётко осознаю, что могу уже завтра оказаться на месте этого человека, в кубе. Наш план рискован как никогда, ставки слишком высоки, это большое дело, но мы обязаны взять на себя этот риск. Завтра днём в наш город прилетит медицинская миссия из империи. Они отбирают детей для научных экспериментов, им всегда нужны новые подопытные, а земляне давно уже заменяют ияросорцам лабораторных крыс. Они испытывают на детях новые вирусы или облучают их радиацией, пробуют медикаменты — никто не знает, потому что никто не возвращается обратно. Мы имеем лишь отдаленное представление об уровне развития фармацевтики и медицины в ияросорсе, потому что не имеем доступа к их лекарствам и можем только гадать. Но одно мы знаем точно — медицинские мисси как правило охраняются хуже, чем военные или промышленно-технические, а количество персонала строго ограничено, и далеко не все из них сносно владеют оружием, а значит становятся лёгкой мишенью для нападения. Я смотрю на Пабло и думаю о том, что где-то в этой толпе точно так же стоят остальные повстанцы и думают, что же принесет им долгожданный рассветет. Небо на горизонте сереет и огонь наконец гаснет, оставляя после себя лишь груду пепла и ненавистный, сверкающий даже в полутьме куб. Толпа начинает расходится, а Пабло незаметно исчезает среди океана серых спин, как умеет исчезать только Пабо. Хитрый и пронырливый, как сам черт. Домой я возвращаюсь один. … Я прихожу в себе от резкой боли в правом виске, она расползается по голове как удар тока, прикасаюсь рукой ко лбу и чувствую едва подсохшую кровь — липкая — вот дерьмо, какое дерьмо, дерьмо… Я лежу на чем-то твёрдом и холодном, вокруг так светло и от этого больно, не могу открыть глаза — вместо картинки только странные чёрные пятна. Они плывут, заслоняя пространство, мигают и переливаются, но не дают увидеть ничего вокруг. Я не понимаю где я, нужно попытаться встать и осмотреться, но я просто не могу, у меня нет сил даже пошевелить рукой. Видимо, я потерял много крови сегодня. Вчера? Какой сегодня день? Не могу понять, ранен я или нет, все тело ватное, словно чужое, в голове звон. Кажется, меня неплохо приложили, но после первого шока воспоминания начинают медленно возвращаются ко мне, мы, кажется, черт… кто-то нас предал. Нас ждала добрая сотня военных, которые были одеты как медики, но вооружены до самых зубов. Вспоминаю испуганное лицо Пабло, идущего впереди нас. За мгновение до того, как он падает на землю, он невзначай оборачивается ко мне и его улыбка сменяется коротким испугом, глаза — огромные глаза растерянного ребёнка — на лице взрослого мужчины. Он смотрит на меня и, кажется, не понимает, что происходит. Время тянется бесконечно долго, и невероятно быстро одновременно, я смотрю в ответ и понимаю, что ничего сделать и сказать уже нельзя. Пружина сжимается в груди ещё сильнее, готовясь треснуть. Только не Пабло. Кажется, я не успеваю даже закричать, кто-то толкает меня в плечо — мне нельзя тратить драгоценное время на скорбь. Не сейчас, когда-нибудь потом, если я останусь в живых, я буду скорбеть по Пабло до конца своей жизни — пролетает в моем сознании. — Хитклифф! Смотри! Я быстрее тебя! Быстрее! — кричит Пабло и почти прыгает от счастья, приглаживая ладонью вздыбившиеся вспотевшие волосы. Сосед улыбается от уха до уха, выгоревшая на солнце футболка насквозь промокла от пота — мы поднимались сюда почти полчаса, бросив велосипеды ещё у подножия. — Да пошёл ты… — я хочу звучать обиженно, но быстро сдаюсь и только улыбаюсь в ответ. Мы стоим на вершине холма над городом, вокруг стрекочут сверчки, небо над нами уже почти отгорело закатом. Я ощущаю запах полевых цветов и земли, совсем немного влажной и сладковатой земли, где-то внизу зажигаются первые фонари, крохотные окна домов тут и тут начинают светиться лимонным. Мне хочется рассмеяться без причины. — Садись, посидим здесь немного! — друг уже развалился, беззастенчиво марая шорты. — А как же мама? — с подозрением спрашиваю я. — Нам и так влетит, что мы вернулись затемно! — Но оно того стоит, правда же? — он весело подмигивает и срывает колосок неподалёку, чтобы тут же заложить его себе за ухо. Я сдаюсь и сажусь на траву рядом. Мы быстро приходим в себя и готовы защищаться, но их больше в несколько раз, господи, сколько же их? На краю своего сознания в мимолетных передышках между перестрелками я пытаюсь прикинуть соотношение сил, но на это нет времени, я слишком занят тем, чтобы не умереть здесь и сейчас. Ощущение смерти как никогда близко, и иногда мне кажется, что все заранее предрешено. Но тело продолжает действовать в автоматическом режиме. Как будто со стороны я вижу как целюсь, как мои пальцы нажимают на спусковой крючок, слышится выстрел, я перезаряжаю винтовку, стараюсь прикрыть остальных, кричу: быстрее! Отступаем! Микаэль, справа! Тина слева от меня серьезно ранена, но пытается держаться на ногах. Анна и Микаэль позади нас совсем выбились из сил. Мы не можем держать линию, у нас нет тактики, мы деморализованы смертью Пабло, растеряны и не можем составить новый план, для этого нет ни времени ни возможности. Мое внимание замирает на пятне свежей крови на моих ботинках. Кажется, это моя кровь, или чужая кровь? Это кровь человека? Воспоминания обрываются. Мои глаза немного привыкли к свету и я, наконец, могу различить его источник. Это светятся белым стены и потолок куба. Когда начнётся казнь, он станет совершенно прозрачным, кристальным, как горный ручей в полуденный зной, но сейчас все пространство вокруг меня светится стерильно-белым. Это равномерное свечение исходит от всех плоскостей, как будто больничный свет, но ярче и пронзительнее. Мое дыхание сбивается. Я знал, на что иду. Схватившись в отчаянии за голову, я снова ложусь на пол. Бежать отсюда совершенно некуда и я знаю, что следующие несколько часов перед своей смертью я обречён на тревожное ожидание в этом пустом и безжизненном пространстве, снова и снова стараясь воссоздать в голове картину произошедшего прошлой ночью. Вместо этого я вспоминаю маму. Ее улыбку сегодня утром, когда она провожала меня на работу. Запах ее одежды, нежное прикосновение ее руки к моему плечу. Вспоминаю отца и тот зимний вечер, когда мы расчищали с ним двор от снега, а Пабло с поломанной ногой и древними костылями под мышкой бросал в нас слепленные на скорую руку снежки. Вспоминаю летние походы к реке каждые выходные, с костром и музыкой из непонятно как дожившей до наших дней колонки. Как я продирался сквозь кусты ежевики на самую вершину холма, чтобы встретить рассвет в горах, а вместо этого встретил совсем совсем ещё молодого оленя и пропустил все зрелище, потому что не смел шевельнутся, боясь испугать животное. Слёзы катятся из моих глаз как будто против воли. Я обещал себе не плакать, но кому и какая теперь разница? Через несколько часов, а может быть и минут, не будет никакого меня. Некому будет стыдиться этой последней слабости. Мама… возможно единственный человек, который обо мне теперь вспомнит. Не думаю, что другим удалось сбежать или выжить. Лучше бы их убили на месте, там, на окраине, сразу после неудачной засады, иначе, когда придет время умирать, я рискую увидеть в паре метров от себя знакомые лица, струганные, наполненные болью, сломленные. Я скрещиваю пальцы немеющей правой руки и начинаю почти беззвучно молиться: только бы они умерли там, только бы они уже умерли, только бы они умерли там, только бы они уже умерли, только бы они… — слова заполняют мое сознание словно мантра, нижнюю челюсть сводит от напряжения, я хочу снова заплакать, но вместо этого только повторяю, как заведённый: только бы они уже умели, только бы они умерли там, только бы. Хочу сказать, что пережить свою смерть я ещё могу, а вот смерть своих друзей вряд ли, но потом понимаю как глупо это звучит. У меня не выйдет пережить свою смерть, чтобы там это не значило. Мне с большим трудом удалось пережить смерть одного единственного человека, моего отца, а сегодня я замахнулся на такое — наивный мальчишка. Так обо мне всегда говорил Пабло, он часто повторял это своё «наивный», со снисходительной улыбкой на лице, а я только кивал. Что мне было возразить мальчику, потерявшему под обстрелами всю семью, кроме пары далёких тётушек, едва ему исполнилось десять. — Пабло, — я произношу в пустоту его имя, вокруг нет никого, кто бы мог укорить меня в слабости. В груди само собой что-то щимит, пружина уже не сжимается внутри до предела, теперь она треснула на две части и задевает меня изнутри острым краем. — Какой же ты был дурачок, — я смотрю на струящийся белоснежным светом потолок, скрывающий от меня небо, где по мнению наших далеких предков жили души усопших, и криво усмехнулся. Я не верю ни в души, ни в небеса, ни в Бога. Но все равно почему-то туда смотрю. Наверное это какая-то генетическая память, о которой так много в последнее время твердили ученые. Я пытаюсь использовать последние часы отведённые мне в этом мире с умом. Пытаюсь вспомнить как Тина и Анна потащили меня летом на пляж, куда я категорически не хотел идти, потому что мне было жарко и я хотел пролежать все выходные на диване и сейчас мое упрямство кажется мне вдруг детским и смешным. Вспомню неспешные вечера, когда я часами, до самого утра, засиживался за игрой в карты в компании Пабло и Микаэля, оба из которых были заядлыми игроками. Вспоминаю как мы насобирали денег и приготовили на день рождения Микаэля настоящую пиццу с сыром и базиликом, а его мама принесла нам настоящий сливовый пирог, с сахарной корочкой и терпким запахом корицы, а не то картонное убожество из супермаркета, которое обычно называли в нашей столовой пирогом. К тому моменту я уже почти забыл как пахнут настоящие сливы. Мы не сдержались и ели пирог руками — жадно и дико, как первобытные люди. И только сам Микаэль, смущенно улыбаясь, взял крохотную чайную ложку и ел свой пирог как настоящую драгоценность. «Хочу получше распробовать» — вот что он тогда сказал. Если бы кто-то сказал мне, что я умру в двадцать один я бы тоже старался распробовать пирог своей жизни помедленнее. Я бы смаковал каждый кусочек. Я бы каждый день ходил на речку с Тиной и Анной и умиленно смотрел бы, как они топчутся по пояс в воде и называют это словом «плавать». Я бы пару раз поддался Микаэлю во время игры в карты, он был самым младшим из нас, и отпраздновал совершеннолетие лишь в прошлом году. Он всегда так отчаянно хотел выиграть, чего мне стоило ему уступить? От размышлений о картах меня отрывает внезапно упавшая темнота. Куб погас. Это могло значить только одно. Наступил вечер, а вместе с ним и время публичной казни. Меня как предателя империи, повстанца, политического преступника, врага народа и прочее-прочее-прочее, сейчас заживо сожгут на городской площади. Пока мое зрение привыкает в темноте, я мысленно готовлю себя к тому, что увижу толпу испуганных горожан. Кого-то ведь снова заставят стоять в первом ряду, обливаясь слезами, а кто-то даже станет в первый ряд сам — все равно придется смотреть, так стоит ли прятаться за чужими спинами? Раз, два, три, четыре, — я начинаю мысленный подсчёт секунд. Руки отчаянно дрожат, слёзы катятся из глаз, я никогда на самом деле не был таким смелым, как хотел казаться. Только сейчас я понял, насколько боюсь смерти и насколько боюсь боли. Я не хочу умирать. Я не хочу сгорать заживо в стеклянной клетке. Не хочу, чтобы мое сознание исчезло. В голове роятся и сталкиваются самые отчаянные мысли — хочется бить по стеклу руками, хочется закричать, хочется с кем-нибудь подраться, попытаться с разбегу удариться головой о стену и умереть до того, как появится огонь — все эти мысли мелькают в голове на долю секунды, но ни одна не задерживается настолько, чтобы стать действием или попыткой действия. Вдох, выдох, я сжимаю пальцы и с облегчением понимаю, что в панике совсем забыл про друзей. А ведь их нет рядом, рядом нет других стеклянных кубов, никто не сгорит сегодня вечером заживо, никто, кроме меня. Это значит, что их убили ещё при сопротивлении или им удалось сбежать в горы. И все из этого несравненно лучше той смерти, которая ждала меня, — эта мысль заставляет меня искренне улыбнуться. Они заслуживают лучшего. И тут приходит он — огонь. Доли секунды я ощущаю лишь что-то непонятное, какое-то мягкое тепло у ног, почти уютное, обманчиво напоминающее жар от костра, но оно быстро сменяется болью. Как будто кто-то наживо сдирает кожу с каждого сантиметра моего тела, с ладоней, ступней ног, живота, спины, шеи, меня бьет почти электрическими импульсами, волны боли проходят сквозь все тело и концентрируются в голове. Я пытаюсь увернуться, пытаюсь двигаться, но любое движение только усиливает боль, я даже не могу закричать, не могу вдохнуть, не могу выдохнуть и легкие горят, воздух в них сухой и его как будто не хватает, сознание затуманено пеленой паники. Мне хочется побыстрее умереть: пожалуйста, пожалуйста, можно я уже умру? Каждая доля секунды кажется мне целой вечность, я понимаю, что не прошло и минуты от первого ощущения тепла у ног. В ужасе я замечаю, как кожа на руке начала алеть и дыбиться пузырями, боль становится все более невыносимой. И вдруг я слышу мощный взрыв справа и следующий за ним странный хруст, а уже через мгновение ощущаю толчок огромной силы, подбросивший меня в воздух. Боль доходит до критической точки: мамочка, как же я хочу быстрей умереть. Сам куб тоже отбросило в сторону и перевернуло на бок  — это последнее о чем я успеваю подумать, прежде, чем окончательно теряю сознание.