Воин вереска.

      Рассвета как будто и не было, ночь слилась с утром в серой пелене ливня. Руна впервые радовалась промозглому утру — «лезвие дождя» в сухую погоду не сыщешь.       Ночью, под дробь капель, заглушаемую лишь редкими, но внушительными раскатами грома, принятое решение казалось естественным, благородным и романтичным. Но сейчас, глядя в родное заспанное лицо матери, девушка усомнилась в собственном благоразумии. Уйти в ливень без твердой уверенности в возвращении? Да о таком помыслить было как минимум эгоистично. И ночные истории старой сказительницы в дневном свете кажутся всего лишь занимательными легендами. Идти по лезвию дождя на неслышный волчий зов… К тому же, разве она не отплатила незнакомцу, не дав ему умереть? Воистину, утро вечера мудренее, никуда она не пойдет, тем более, в такую погоду! Неизвестно, вернется ли она, ведь лес сейчас особенно дремуч и непроходим, оскользнешься, сломаешь ногу, зови-не зови на помощь — сгинешь. И звери наверняка особенно свирепы: зима близко, кончилось щедрое лето, и голод становится на первое место. Сказки все это, просто стариковы байки, да и в детстве ей привиделся сон всего лишь… Сон, да и только…       Внезапно мурашки ледяной россыпью пробежали по спине сверху вниз. Руна подняла взгляд от тарелки с завтраком. Бабка Тая больше не ела, она неотрывно смотрела на нее. Пронзительный, полный тревоги проницательный взгляд как будто смел нагромождавшиеся одна на другую мысли… Не ее мысли, поняла Руна, и это понимание обрушилось ледяным потоком горной реки. И события той ночи, что много лет назад вернула ее к жизни, снова стали обретать расплывшиеся было очертания. И серебряная прядь упала на глаза, словно напоминая. И страх, замешанный на стыде. Неужели она так слаба, неужели разум ее так безволен, что в него так просто можно проникнуть и заставить ее повернуть назад в самом начале пути? Спасительница, кем она себя возомнила, если даже сидя дома за завтраком позволила темноте и сомнениям взять верх. А что будет там, в лесу, где одиночество и тоска по матери, единственному дорогому человеку в этом мире, будут рвать ей сердце, не говоря уже о голоде, холоде, сучьях, рвущих одежду, ветре, пронизывающем до костей.? Погибнет она, слишком немощна и…       Легкая рука коснулась ее волос, провела невесомо по всей длине. Руна со свистом выдохнула. Оказывается, все это время она не дышала. Глубокий вдох — запах свежего хлеба и каши словно был из другого мира. И он оживлял окоченевший уже было от трусости разум. Бабушка продолжала расчесывать ей волосы уже с помощью гребня, и с каждым его взмахом липкая темная паутина становилась все более зыбкой, а слезы жалости к себе, вот-вот готовые были пролиться, высыхали. — Они уже знают о твоем намерении. И боятся, раз начали действовать так быстро, проверяют тебя сначала малыми силами, ищут в душе твоей лазейки, чтобы, пробравшись туда, ослабить. — Хорошо, что боятся, — голос Руны звучал чуть выше, чем обычно, в горле пересохло. — Значит, я действительно могу что-то сделать, значит, я не бессильна. — Ну это с самого начала было понятно, звездочка, — сухие пальцы быстро-быстро заплетали простую косу, вплетая в нее что-то. — От таких вторжений, пожалуй, есть у меня средство. Эта трава собрана на Седых холмах в растущую луну, простая осока, но лучше преграды от чужой воли нет.       Коса приятной тяжестью легла на правое плечо, а в голове стало невероятно ясно. Стрелка внутреннего компаса вновь указывала направление, уверенность в правильности избранного пути вернулась. Руна стала сильной, как и прежде. На слабость у нее нет права, уж точно не теперь.       Мать все это время молча наблюдала. Сначала недоуменно, с ее уст словно вот-вот был готов сорваться возглас, ведь дочь сама не своя сидела, побледневшая настолько, что даже летний загар померк. Потом, в мгновение ока словно кто-то научил Руну снова дышать, под руками старушки она быстро пришла в себя. Осока… Вот, значит, как. А ведь он тоже когда-то давно, на рассвете, перед тем, как уйти, вплел ей сухие стебли. «От темных мыслей, любимая», — сказал, долго и горько поцеловал ее и уехал. Навсегда. И сейчас она словно увидела себя со стороны, молодую, полную надежд, верящую, что в ее мире не место Смерти. И тут же — себя сломанную, с маленькой девочкой на руках, чьи волосы в одну ночь стали из золотых серебряными. — Нет, — выдохнула она шепотом, — тебя я не отпущу, тебя ей не отдам, нет…       Дочь подняла на нее глаза, темные, почти черные глаза, его глаза. Такие большие, ясные, уже совсем взрослые. И нежные. — Мама, мамочка, я не могу остаться. Что-то происходит на границе нашего мира, что-то злое и уже давно, а я могу что-то сделать, повлиять на ход событий. Давно гложет меня предчувствие и неоплаченный долг тяготит. Мамочка… — родные руки крепко обняли, а губы горячо зашептали. — Дороже тебя для меня нет никого. Я не позволю тебе жить в мире, который поглотит тьма. — Нет, нет, плевать на мир, нет! — она часто-часто замотала головой, объятья стали еще крепче. — Ты для меня важнее всех чертовых миров, Руна, нет! Ты…       Дочь отстранилась от матери. Взгляд ее был тверд. — Я вернусь. Живой и невредимой. Я обещаю. Ты больше никого не потеряешь.       Слова упали гранитными бусинами, тяжело и весомо. Это был не пустой звук, а клятва, которую невозможно нарушить. — Откуда ты знаешь? Улыбка чуть тронула губы: — Я же ведьма, помнишь?       Их старая игра. Именно мама научила ее, что ведьма — это не обидно, а весело. Иногда они с хохотом носились по саду верхом на метлах, повязав простыни как плащи. Именно мама научила быть сильной, когда невозможно уже было терпеть детские обиды. Именно мама научила находить в сердце сострадание, когда те же люди, что поливали грязью тебя вчера, сегодня пришли за помощью. «Ведь никто, кроме нас, им не может помочь». — Ведь никто, кроме меня, не может помочь.       Мать все поняла. Руна приняла решение, а значит, никакие мольбы не заставят повернуть ее назад — таков уж характер. Невыносимым грузом легла на душу тревога, и никуда от нее не деться, ничего нельзя сделать. Долго смотрела она на свое дитя, прежде чем сказать: — Тогда позволь мне хотя бы собрать тебя.       И вот уже съеден завтрак, идут молчаливые и спешные сборы. Мать торопит себя, хотя тело предательски медлит, стараясь отодвинуть миг расставания как можно дальше. Пожилая гостья помогает, это куда лучше сочувственных речей. Припасы, тяжелый кожаный плащ, кожаные же сапоги, одеяло, оберег на удачу, чайник… Слишком много всего, и Руна это видит. Качает головой, берет тонкое одеяло, а вместо чайника — плоскую металлическую флягу, наполнив ее водой. Дергает из пучков трав несколько веточек и укладывает их в котомку.       Настал момент прощания. — Вот, это будет напоминанием о клятве и доме. И обо мне, — плетеный шнурок в два витка обхватывает запястье. В ответ Руна крепко-крепко сжимает мать в объятьях. — Ничто на свете не заставит меня забыть тебя, мама. Я вернусь, я обещаю! — Я люблю тебя. Теперь иди же скорее, чтобы вернуться!       Мать отвернулась, дочь со старушкой вышла за дверь в дождь. Никто из них не хотел показывать слезы.