In my head

***

      Люди — самые слабые и ничтожные существа, в этом я начал убеждаться еще при жизни. Они вечно привязаны к внешнему: к людям, событиям, вещам. Все, что могут, они всюду волочат за собой, пусть даже чувствуют непосильную тяжесть груза, тянущего их ко дну. Они слишком слабы, чтобы отпустить мертвые воспоминания, хранящиеся в старом ненужном хламе. Они вязнут в собственном дерьме и лгут, лишь бы не признавать эту слабость.       — Бен, где коробка со столовым серебром?       — Не знаю, дорогая. Все, что оставалось, я уже занес.       Глупые и ничтожные. На что они надеются? Хотя нет, я знаю, на что они надеются. Каждый раз история одна и та же: заманчивое предложение — огромный особняк за такую ничтожную цену! Шанс на новую жизнь, на лучшее будущее! Будто дети, играющие в жмурки на болоте. Я ненавижу их. Ненавижу за их тупость, за то, что они еще живы, хотя это и ненадолго.       — Нужно все здесь разобрать, иначе я ничего не найду! Вайолет! — женщина зовет кого-то, усталым взглядом окидывая коридор, заваленный многочисленным, запакованным в коробки, хламом. — Ты уже нашла свои вещи? Вайолет!       Я напрягаюсь, хотя сам не знаю отчего, и подаюсь вперед, опираясь на перила лестницы. Кроме новой "хозяйки" дома, сосредоточенно высматривающей что-то среди склада вещей, и рыжих близнецов, шныряющих вокруг тех же коробок, никого не видно.       — Трой, смотри! — зовет брата один из малолеток. — На коробке предупреждение "Осторожно! Стекло!".       — Ставлю десятку на свою неосторожность!       — У тебя нет десятки, — констатирует тот, но коробка уже летит вниз, а характерно противный звон свидетельствует о кончине какой-нибудь хрупкой дребедени.       — Черт, черт! — вторит женщина, вперив взгляд туда, где два победоносно ухмыляющихся брата склонились над осколками.       — У меня нет, но теперь будет. С тебя десятка! — хлопнув двойника по плечу, Трой вдруг испаряется со своего места. Его брат морщит усыпанный веснушками нос и, с отвращением уставившись на новую "хозяйку" дома, взгляд который смотрит сквозь него, уверенно достает свою рогатку и нацеливается прямо ей в глаз.       — Эй, — окликаю я его. Рука мальчишки вздрагивает, а испуганный взгляд поднимается ко мне. — Еще рано, убирайся!       Снова морщится, но правила игры он знает, потому исчезает с места преступления в то же мгновение.       Наблюдая за тем, как женщина бранит только что подошедшего мужа, я медленно, но верно чувствую, как ненависть отступает на второй план. Остается лишь чувство азартного интереса — спасение наркомана, избавляющее ненадолго от самого себя, помогающее отвлечься. Чувство обоняния просыпается спустя мгновение. Казалось бы, никчёмная мелкая деталь — чувствовать запах. Я слишком часто забываю об этой привилегии. Но не в этот раз. Горький аромат никотина абсорбирует сознание так резко, что глаза не успевают отыскать его источник.       Совсем близко. Еще одурманенный внезапностью случая, я медленно улавливаю движение. Она возникает в коридоре будто из неоткуда: упрямо перекрещенные на груди руки, скептический взгляд и сухие, обветренные губы. Я подмечаю почти каждую мелкую деталь в тонкой фигуре, но от того становится еще интересней. Я снова подаюсь вперед, перегибаясь через массивные перила, напряженно щурюсь и с жадностью вдыхаю давно забытый сладостно-кислый аромат.       — Зачем ты притащила с собой это старье? — спрашивает объект моего нездорового интереса.       — Это не старье, а моя любимая ваза, которая досталась мне от твоей бабушки. Была! Моя любимая ваза, — со сдержанной суровостью констатирует женщина и, оторвав взгляд от того, что осталось от ее "реликвии", строго глядит на девушку. — Что ты там делала? Я тебя звала!       — Осматривала владения, — безразлично отмахивается та и, подхватив первую попавшуюся по пути коробку, двигается в сторону лестницы.       — Вайолет!       — Вив, — осторожно вмешивается мужчина, пытаясь положить руки на плечи новой "хозяйки" дома, но она отступает назад, с осуждением наблюдая за тем, как его пальцы хватают лишь воздух. — Это переезд... Мы вымотаны. Нам всем необходимо отдохнуть. Пусть Вайолет посмотрит свою комнату.       — Это не переезд, Бен. Это то, что заставило нас переезжать! — отрицательно качая головой, Вивьен отворачивается от мужчины и устало осматривает все те же коробки.       Кажется, напряженный диалог продолжается, а, может, и нет. Моим вниманием полностью и безоговорочно владеет уже другой объект. И сейчас он, сжав коробку до того, что на тонких пальцах побелели костяшки, уверенно преодолевает массивную лестницу, тем самым сокращая расстояние между нами. Я нервно сглатываю, тут же сжимая руки в кулаки. Она слишком близко, катастрофически близко для того, кто только что вспомнил, как дышать и чувствовать запахи. Тревожный, уже не так стойко пропитанный сигаретным дымом аромат сдавливает атрофированные легкие.       Я пропускаю ее вперед и сразу же шагаю следом. Неосознанно, неконтролируемо следую за шлейфом незнакомого или попросту забытого букета, тянущегося от светло-русых волос. Что это? Какие-то цветы? Нет, не так сладко. Это она. Ее личный запах. Еще шаг. Слишком близко. Девушка вдруг замирает посреди длинного коридора, оборачивается и смотрит на меня своими большими, словно испуганными, глазами. Я задерживаю дыхание, хотя мог бы и не дышать вовсе. Но нет, она смотрит не на меня, а через меня. Еще крепче сдавливаю кулаки и даже воображаю, что чувствую, как ногти впиваются в плоть. Глубже, мучительней, больнее.       Что это? Такие чувства не приходят к тем, кто их ждёт, и тем более, к тем, кто их ищет. Они захватывают, сбивают с толку, как толпа, которая идет к выходу, и только твое тело отделяет их от него. Они похожи на открытый люк поздней ночью, или таким же не ранним вечером, когда ты идешь и не ожидаешь ничего, что могло бы происходить не так. Я слишком давно не ходил среди толпы, слишком давно не гулял вечером. Что это? Я скидываю все на типичный интерес, интерес к жертве, к добыче.       — Чертов замок с приведениями! — фыркает она, резко отворяя дверь при помощи ноги, а я не слишком удачно давлю усмешку и перемещаюсь вслед за ней.       Янтарные глаза, казалось бы, с интересом скользят по комнате, но это продолжается недолго. Коробка с барахлом почти бесшумно приземляться на кровать, а за ней и небольшая джинсовая сумка, из которой девушка тут же выуживает пачку сигарет и зажигалку. Тайник под матрасом? Знакомо. Неосознанно улыбаясь, я задаюсь вопросом — сколько же ей лет? В другой раз бы я разозлился на себя из-за этого, но не сейчас. Сейчас я снова подаюсь вперед, но она, будто что-то ощущая, отступает в противоположную сторону. Ее взгляд привлекает старый проигрыватель. Вязанная кофта, накинутая поверх платья, летит на кровать, оголяя белоснежные плечи, и девушка скользит тонкими пальцами по пыльной вертушке. Я снова у нее за спиной, снова вдыхаю сладостный аромат и задерживаю дыхание, чтобы удержать его внутри навечно. Она небрежно перекидывает золотистые волосы на один бок, а я протягиваю руку к ее обнаженной шее. Между моими пальцами и фарфоровой кожей всего несколько дюймов. Слишком мало. Слишком напряженно. Если она обернется, то увидит меня. Мне придется...       — Давай же, сделай это прямо сейчас! Зачем тянуть?!       Я резко убираю руку и раздраженно выдыхаю. Ненавижу.       — Что ты здесь делаешь, Чед? — сквозь зубы произношу я, с отвращением оглядывая развалившегося на старом кресле парня.       — Да так, Тейт, созерцаю... — пожимает он плечами и, будто скучающе, потягивается.       — Убирайся на хрен!       — О, ну зачем же ты так? Я хочу помочь! — наиграно кривится он, от чего меня наверняка вывернуло, будь я жив. — Я отвлеку предков, а ты трахнешь ее, ведь твой дружок явно уже забыл, что это такое. Правда... придется убить ее, но, возможно, тогда твое удовольствие продлится на вечность.       Отрицательно качая головой, я сжимаю кулаки и двигаюсь в его сторону, но кресло уже пусто. Чертов педик около двери, привалившись к косяку, с усмешкой смотрит на меня.       — Но тогда провалится наш план, а так нельзя... — он будто с сожалением цокает языком, но потом снова улыбается, искривляя свои противные губы. — Потому потерпи немного. Успеешь разбить ей сердце, чтобы она ненавидела тебя потом все свое вечное существование.       — Пошел ты!       — Уже!       Последний насмешливый взгляд, скользнувший сначала по мне, потом по фигуре позади меня, и вот он уже резко толкает дверь, от чего та с грохотом ударяется о стену, и вышагивает по коридору, снова насвистывая какую-нибудь гейскую мелодию.       — Мам? — скользнувши мимо меня, девушка подходит к распахнутой настежь двери и нахмурившись выглядывает наружу, потом, едва заметно передернув тонкими плечами, хватается за ручку и медленно затворяет ее обратно.       Оборачивается и, кажется, что смотрит прямо на меня. Слишком близко. Слишком напряженно. Протяни я руку, мог бы коснуться ее фарфоровой кожи. Похоже, что сам замысел этой затеи равен нулю, потому-то мне нечем будет оправдать свое любопытство. Но надо ли оправдывать? Если есть вещи, ради которых приходится умирать, почему бы не делать что-нибудь без объяснений? Я всегда считал, что жизнь — это только тогда, когда цель, известная лишь тебе самому, приводит к результату. И совершенно не обязательно к такому, который будет одобрен обществом. Общество — это вообще понятие относительное.       Абсурдно, конечно, но, кажется, будто я снова могу почувствовать ее. Жизнь — простуда. Каждый вылечивается. Так почему тот, кто допустил выздоровление, не может регрессировать и снова простудиться? Ведь никогда не чувствуешь себя в полной безопасности как перед самим собой, так и перед тем, что напротив.       А напротив — большие золотисто-карие глаза, казалось бы, усталые от жизни, хотя их миру наверняка еще не больше семнадцати. И я знаю, что не удержусь, потому снова протягиваю руку. Снова всего несколько дюймов. Она вдруг хмурится и кончиками пальцев касается белоснежной щеки. Прямо там, где я чуть не касаюсь ее.       Она меня чувствует?