II. Math
10 февраля 2015 г., 17:50
***
— Я выедаю себя маленькими порциями. Ещё чуть-чуть, а потом ещё немного. Пробуя и распознавая вкус каждого сухожилия, мне ничего не остается как улыбаться. Делаю вид, что нравится. Мм. Мое любимое блюдо. Побег невозможен — я сам съел ноги в первую очередь. Подавайте меня на десерт. Уже готов. Все это время я не свожу с него глаз: тяжелая фигура неподвижна и, вроде как, спокойна, но вот характерный скрип кожаной обивки старого кресла свидетельствует о другом. Я продолжаю улыбаться, а он вдруг глубоко и громко вздыхает, затем так же громко и протяжно выдыхает, будто ставит многоточие в нескончаемом трактате жалких размышлений. — И как же ты от этого... отвлекаешься? — От этого нужно отвлекаться? — спрашиваю я, словно удивленно, но нужная реакция со стороны доктора Хармона не заставляет себя ждать: тонкая линия губ его предательски вздрагивает, а кончик золоченого паркера, коим он делает вид, будто что-либо фиксирует в своем блокноте, нервно стучит по чистому листу. Я улыбаюсь перед тем, как продолжить. — Математика. — Математика? — переспрашивает он, вздергивая густыми темными бровями. — Математика, — повторяю я спокойно и утвердительно киваю слишком часто и быстро. — Вы знали, что это очень недействительная наука? — Ты хочешь поговорить об этом? — Конечно, черт возьми, я хочу поговорить об этом! Моя мать отваливает кругленькую сумму, чтобы я мог говорить с вами об этом так же, как и обо всем другом! Поджав губы, я продолжаю бесстрастно смотреть на своего названного психотерапевта. Меня занимает его одновременная причастность и отстраненность — зыбкая иллюзия исполнения своей должности. Да, я поговорю с ним о математике. Пусть слушает. — Математика. Именно она должна помочь с пониманием процессов, которые протекают в наших душах, если хотите, — начинаю я, поднимая потрепанные кеды на всю ту же кожаную обивку винтажного дивана, обхватывая колени руками, как бы делал, если бы говорил с кем-то, кто был бы мне более приятен, чем Бен Хармон. — Во всех видах вычислительных операций — умножение и сложение — только увеличивает число, не считая операции с нулем, а вот деление и вычитание, наоборот, уменьшает. А ведь в сфере нерафинированного, бессознательного случается всё совершенно иначе. Как только я перестаю говорить, всего на мгновение, золоченый паркер в руках мужчины снова нервно стучит по блокноту. Создается впечатление, что его напрягает эта удушливая эссенция тишины: доктор явно привык слушать и анализировать в процессе. Я задумчиво поджимаю губы, а он тем временем поднимает свои темные брови в знак того, что все еще слушает. — Математика идеальна, как и наши мысли, как и сущность в нас самих. Но то, что я называю сущим для каждого из нас отдельно — не поддается расшифровке ни символами, ни знаками, ни лакановскими иероглифами. Понимаете? — спрашиваю я, хотя ответа не жду. — Можно только сказать, что данный феномен, попадая в сознание, остается неуловимым флогистоном, который помогает воспламенять определенные эмоции, чувства, реакции. Речь идет о фундаментальных эмоциях, которые каждый знает не понаслышке — горе и счастье. Вы их знаете, ведь так? В сознании они являются антонимами противоречивыми, антагонистичными, в конце концов, взаимоисключающими друг друга. Горе и счастье... Они могут быть в таком отношении только в сфере, где нет истинно собственного сущего, а оно в свою очередь определяет человека, как человека. Область обыденности мешает прорваться истинному через количество и повторяемость. В этом, так скажем, состоянии — пустой наполненности бессмысленного вакуума — счастье и горе есть взаимодополняющие, не исключающие, не противоречивые явления. — Тейт, ты и правда об этом всем думаешь? — Слишком много, — снова киваю и не моргая вглядываюсь в холодные и усталые глаза напротив. — Если анализировать эти понятия — горя и радости — с точки зрения математики, то не сложно заметить, что горе, поделенное на количество слушателей о нем, либо внемлющим ему, не отнимает его у самого субъекта, а остается в том же количестве, если не приумножается. Неспособность установления негативной интерсубъективности говорит о том, что горе — есть эмоция с негативным зарядом, которая глубоко забита в архетипические опытные конструкции и потому выбраться из них просто не может. — Тейт... — Вы испытывали горе, мистер Хармон? Осознавали ли вы то, что осведомленные в вашем чувстве никоем образом не облегчают саму испытываемую эмоцию? Это невозможно, почти как делить на ноль. С характерным шероховатым звуком потирая рукой щетину, мужчина отводит взгляд. Признаюсь, моя улыбка почти победоносная. Но ее будто и не было сразу же, как за его креслом проплывает сперва неясный силуэт. Миссис Монтгомери. Со своим блуждающим, обеспокоенным взглядом она не замечает нового "хозяина" дома почти так же как и он ее. — Но хотелось бы мне больше сконцентрировать внимание на счастье. Поскольку главная метаморфоза, как мне кажется, кроется именно тут. Я говорю чуть громче и настойчивей чем следовало, но нужный эффект не заставляет себя ждать: глаза цвета ранних фиалок обращаются в мою сторону, и так знакомая трепетная дымка благоговения проскальзывает в тот момент, когда я ей улыбаюсь. Доктор Хармон хмурится даже после того, как я возвращаю взгляд обратно к нему. — Я соглашусь, что оно переживается только личностным и есть явлением субъективным, но почему-то эта субъективность не является обычной. Данная эмоция довлеет не вниз, а вверх. То есть, по моему скромному мнению, счастье несет в себе положительный заряд. Можно представить аналогию, что оно похоже на пар, который поднимается вверх, а потому, чрезмерно насыщая, архетипические конструкции не выдерживают пресыщение и наполнение их пространства столь объемной массой и, как результат, приходит переливание через край. Я склоняю голову чуть вбок в немом вопросе, но миссис Монтгомери того будто не замечает. Ее руки, ясно говорящие, что в прошлом они не занимались тяжелой работой — как, может быть, другие напротив мыли посуду на кухне, — ее изящные и тонкие пальцы почти юны и безусловно нежны, словно только секунду назад оторвались от клавикорд или своей вышивки, сейчас они едва касаются спинки кресла моего названного психотерапевта. Чувственные губы шевелятся, не извлекая и звука, как обычно, но я и так знаю этот вечный, наполненный горем, клич. — Имеется ввиду, что счастье заполняет пространство рядом и вокруг. Можно даже дерзнуть и предположить, что счастье из состояния "присутствующего сущего", то есть, когда мы его ещё ощущаем, переходит в "бытийствующее", тем самым перенося нас в ту область, в которую мы всегда стремимся, но никогда не достигаем, — продолжаю я, заставляя подозрительно озирающегося, но не внимательного доктора вернуться к своему пациенту. — Ты испытывал это чувство, Тейт? — спрашивает он через какое-то время, к моему удивлению отчеркивая что-то в своем блокноте. — Хоть что-нибудь из того, что ты мне сейчас говоришь? — Да, совсем недавно, — отвечаю я сразу и уверенно. — И знаете, что я понял? То, что настоящая чувственность не является чем-то наигранным даже в своих проявлениях, потому что проявление счастья может быть чем угодно. Это чертовски искреннее явление. Счастье, основой которого есть чувственно-любовная подоплека, есть интерсубъективно. Почему? Для него нужна связь с другим. Непосредственная связь. Когда вы находитесь в этом состоянии, то тут оно являет свой исконно онтологический принцип: разделяя его с кем-то, оно только приумножается. Я прерываюсь, лишь чтобы ответить улыбкой на все тот же трепетный взгляд Норы Монтгомери, которая своим обычным изящно-небрежным движением пытается поправить золотистые букли, что ниспадают и так идеальными волнами. — Математика, — продолжаю я прямо в то мгновение, как доктор собирается меня прервать, — идеальные законы математики, которые применили мы ранее к горю, не действуют, вообще какие либо законы, соприкасаясь со сферой сущности в каждом из нас, недействительны. Объяснить это можно тем, что та область, о которой ведется речь, есть сокрытым от нас самих же, а потому она является целостной в своей пустоте. Сущность сокрыта и не поддается анализу, она от него бежит и рассеивается. Доктор Хармон откашливается, будто пробивая в горле печать запрета, а я в то время провожаю снова расплывчатый силуэт тонкой фигуры миссис Монтгомери. Я бы мог рассказать ей даже больше, и она наверняка слушала бы внимательней, чем названый психотерапевт, но простая математика ее горя не позволит мне. Нельзя делить горе на счастье, нельзя выводить значение из несовместимых уравнений. — И что же заставило тебя недавно испытывать что-нибудь... подобное? — спросил наконец мужчина, следя за мной так, будто контролируя ситуацию. — Я встретил девушку, — отвечаю я и снова киваю слишком часто и быстро. — Она заставила меня осознать, что мы есть, мы существуем, покуда эта сфера недействительности математики присутствует в самой сфере бытия, покуда она проявляет себя своим присутствием. Когда же ее нет, когда она уже давно забыта, мы лишь мнимо существуем — потерянные и пустые бродим по холодным коридорам, где математика больше, чем действительна, потому что она — единственное, что есть у нас. — Из этого исходит то, что тебя может отвлечь не только математика, но и... девушки? — А вы очень внимательны, — с усмешкой замечаю я. — Но это — уже не наука, это, наверное, игра, и она еще более эфемерна, нежели математика. — Любовь? — вопрос сам срывается с его губ, и я вижу, что он уже жалеет об этом. — Называйте, как хотите, — пожимаю плечами я и, откинув голову на спинку дивана, собираюсь уже устроиться поудобней. — Думаю, на сегодня хватит, Тейт. Щелкнув паркером, доктор поднимается со своего кресла и внимательно наблюдает за мной, будто ожидая абсолютно любой реакции. Он прав, потому я давлю усмешку и с невозмутимым видом повторяю за ним, поднимаясь с дивана. — Вы думаете, я сумасшедший? — спрашиваю я уже почти в дверях. Мужчина задумчиво оглядывает почти идеально чистый лист в своем блокноте, потом закрывает его и поднимает взгляд на меня: — Сумасшедшие не говорят и не думают... так. — Математика и девушки, девушки и математика... — повторяю я, утвердительно кивая головой и улыбаясь. — А что бы выбрали вы? Подумайте над этим, доктор Хармон.
