The Phoenix: Call of Revenge

Hi-Finesse - Red Sunrise Hi-Finesse - From The Ashes Immediate Music - Binary Birth

      Взрыв разносится землетрясением на многие километры вокруг. Ощущение, будто атомная бомба взорвалась прямо у меня под носом – огонь ударяет в небо, ослепляющим глаза заревом. Жар бьет в лицо так сильно, что от смены температур начинают слезиться глаза. Земля продолжает вибрировать, а ледяные глыбы превращаются в клубы пара в месте разлома. Я замечаю, как около обрыва бурлят потоки лавы, омывая землю и отгоняя гончих. Псы не должны боятся их – условия Тартара далеки от комфортабельных, тела отцовской животинки привыкли к температурам, но я замечаю то, чего никогда не видел ранее – орда гончих пятиться при виде неизвестного природного явления. Оцепенение накрывает мое тело балдахином ужаса и трепета. Подобного я не видел даже на Олимпе. Ослепляющий катаклизм будто гудящий ядерный реактор, что накапливал в себе энергию, поглощая все окружающие звуки. Лай гончих теперь звучит как трель, в сравнении с громогласным жужжанием феномена. Метель. Ее больше нет. Смаргивая увиденное, я с удивлением отмечаю, что непрекращающийся снежный вал непогоды, отступает от места, в котором небо соприкасается со столпом света. В этот момент Аннабет хватается за складки моей куртки, а в ее серых глазах помимо отчаянья я вижу что-то еще. – О боги, что это? Проделки Аида? Качаю головой. – Не в его стиле, – хрипло отрезаю я. Отец был предателем, каким оставался всегда и везде – всю мою жизнь. Отцовские чувства не проснулись тогда, когда гончие напали на наше укрытие, с чего бы оттепель наступила сейчас? В эту же секунду одна из гончих, догадавшись, что столп огня может нанести ей урон, отбегает на несколько десятков метро, обход преграду стороной. Лапы пружинят от скалистых бугров. Она с легкостью преодолевает карьер. Меч скользит в воздухе с характерным свистом, а мысли приходят в движение быстрее тела: остальные последуют ее примеру, но не сразу. Это выиграет для Аннабет сколько-то времени, а для меня… Для меня это какой-никакой шанс. В очередной раз наваливаюсь на тушу пса, когда руки Чейз цепляются за плечи, в попытках остановить меня. Она пытается оттолкнуть меня, но боль и усталость лишают ее привилегий, но она все понимает. Дочь Афины шипит и бросается громогласным, греческим матом. Только я все равно сдерживаю свое обещание, Перси. Тело сваливается набок, освобождая ногу светловолосой из тисков. – Я не уйду! – Тогда ползи, – голос отдается в голове звуком битого стекла. Тени оказываются рядом мгновением позже, когда я бросаюсь в сторону пса. Стигийская сталь рассекает воздух, а вместо страха пульсирующий надрывающимся, рваным ритмом, сердце. Между нами не больше тридцати шагов. Пасть гончей издает предупреждающий утробный рык. Кокон теней тянется к твари, будто пытаясь выхватить добычу первой. Но самое странное – запах. Мир ходил ходуном, осыпался крошкой рациональности и ужаса, а в голове почему-то был землистый, сырой запах, который сопровождал меня долгие годы. Когда меня встречали тени. Когда пал Олимп. Когда меня встречали Поля Асфоделей в Подземном Царстве. Запах отсыревший, покрытый налетом сырости и гниения. Запах чужой смерти. Гончая делает первый замах когтистой лапой. Приходиться проскользнуть под ней. Колющий удар задевает брюхо твари, она возвращает мне этот удар разжигающей болью на щеке – яд впитывается в кожу моментально. Тень скользит к гончей, отвлекая разъяренный, затуманенный взгляд пса. И я пользуюсь этим – еще один рубящий удар приходится по туловищу монстра. Заминка, пока гончая отскакивает назад, переводя дух, проходит для того, чтобы подсчитать количество тварей, что обошли преграду. Еще две. Жар продолжает обжигать кожу. Хочется скинуть куртку в самый разгар боя. Рубящий удар. Удар плашмя. Короткий укол в спину. Движения резкие и отточенные. Танец меча и руки – как одно целое – приходится тварям не по вкусу. Сердце колотится в груди, когда в очередной раз широкая пасть едва не сходится капканом на моем плече. Еще одна? Пропускаю один удар, когда оступаюсь и получаю тупой удар в область затылка. Лапа гончей сгребает меня в сторону. Тело несколько раз перекатывает по снегу. Позади раздается ликующий вой. Вскочить на ноги. Занести руку для удара. Уход. Колющий удар. Уклонение всем корпусом. Шаг вперед – выпад. Рубящий удар. Подоспевшая гончая успевает ухватить кусок мехового капюшона. Повисаю на некоторое мгновение в воздухе, пока псы пытаются растащить меня за ноги на филе миньон. Выскальзываю из куртки, оставляя ее на съедение твари. Подбираю меч. Перекат. Обманный выпад. Вой повторяется. Только возвращаясь в строй битвы понимаю, что мои худшие опасения подтверждаются – монстров уже трое. Еще две очнувшиеся гончие уже пересекали обуявший огнем каньон. Дыхание сбивается и подходит к горлу кашлем. Как вовремя. Сердце пропускает еще один удар, когда один из псов бросается на таран. Воздух вышибают из легких. Горячее дыхание ядовитой пасти нависает где-то над ухом. Стигийская сталь проходит сквозь тело как зубочистка. Пытаюсь стряхнуть тушу, но быстро этого сделать не получается, так что выхватываю когтистой лапой по спине. Боль единоутробный житель полукровок вместе со страхом. Однако этот удар заставляет мириады созвездий нестись калейдоскопом у меня перед глазами. Дыхание окончательно теряется в общем гуле улюлюкающих машин-смерти. Укол. Перекатиться. Нога предательски подворачивается. Вибрация становится едва слышной. Мне все очевидно, не будь я сыном Аида. Привкус смерти перед началом битвы был не чужим – он был моим собственным. Зубы гончей перекусывают нить моей жизни. Прикрываю глаза, слушая угасающее биение сердца. И надеюсь, что не попадусь на глаза своему собственному отцу. Это было бы идеально. Последний подарок олимпийцев. Боли больше нет. Нет больше и гнетущего чувства ответственности. Понимание того, что я сделал абсолютно все, что было в моих силах – закреплено стратегическим мышлением. Но на практике, я молился всем богам о спасении Чейз. Я искренне в это верил. Искренне на это надеялся. Легкое покалывание помогает отступить жару на задний план. Теперь это больше напоминает теплый вечер у камина. Я вспоминаю мамино лицо, увитое чернеющими прядями волос и теплый пляшущий свет на ее лице. Она выглядит немного уставшей. Я думаю, это от ожидания. Мы слишком давно не виделись. Картинка меняется, и я вижу рядом с собой Бьянку. Здесь нет никаких обид и обвинений, потому я беспрепятственно тяну к ней руки. Тепло расходиться по телу дрожью. Веснушки сестры становятся знакомой бледной, кое-где мелованной кожей. Темные волосы вились у нее куда больше обычного, а взгляд Бьянки – прежде прямолинейный и вызывающий – становится виновато-затравленным. Черты ее лица словно калька от чужой маски. Хотел бы я сморгнуть наваждение. Глаза выдают ее с потрохами. Они не карие. Зеленые. Когда свет перестает ослеплять, первым что я замечаю становится пепел. Его так много, кружащегося снежным роем вокруг, что сперва я принимаю его за пургу. Он роился вокруг, опускаясь на серый, влажный асфальт кокосовой стружкой. Как давно я не видел асфальт, лишенный пласта наледи и снега? Видимо, умирать я собрался рано. Стоянка кафе заполнена густой тишиной. Земля больше не дрожит, а рой гончих больше не бросается через разлом. Первое ощущение, которое возвращается к телу – боль, обжигающая щеку. Касаясь ее резкой вспышкой приходит воспоминание – я здесь не один. Глаза нашаривают грязную куртку дочери Афины. Она держится за стояночное ограждение, растирая глаза. Вспышка добралась и до нее. – Ты как? – нарушая тишину, хриплю я. Аннабет удивленно вскидывает голову. И тут же откликается улыбкой. – Нико! Я хочу предупредить ее, чтобы она срочно обратилась за помощью к Хейзел, обработала рану, проверила все ли в порядке с ногой и нет ли перелома, а затем обязательно провела инвентаризацию провианта, потому что прохлаждаться некогда, ведь непонятно, когда могли вернуться гончие... Мысли клубятся в голове едким дымом, но слова застревают в глотке. Глаза Аннабет расширяются в ужасе. Она не издает не звука. Только рука ее выпускает опору, а ноги подкашиваются, и она оловянным солдатиком падает на колени, заглушая вопль ладонями. Сколько потребуется времени, чтобы вскочить и добраться до рукояти? Краем глаза цепляю поблескивающую сталь рукояти. Десять, может быть восемь шагов? Это девять, в лучшем случае восемь секунд. Времени нет. Я приподнимаюсь боком, защищая голову. В рукопашном бою долго не выстоять, но я хотя бы попытаюсь. Если адская гончая – удар ногой, перекат, бить по лапам и защищать голову. Если фригас – уклоняться и быстрыми перебежками нестись в сторону меча. Если новая зверушка Хионы – действовать по обстоятельствам. Слишком раннее возрождения ди Анджело из лика мертвых. Пусть хотя бы не зазря. Оказываясь на ногах, руки тут же принимают защитное положение. Только в действительности, рукопашную схватку я уже проиграл. Потому что глаза выдают ее с потрохами. Не карие, а зеленые. Волосы растрепаны, словно она едва проснулась. Губы, исчерченные кровоподтеками, подрагивают, словно она вот-вот заплачет. Взгляд устремлен на ладони. Те подрагивают будто от холода, покрытые кое-где слоем пепла. Не-карие-но-зеленые глаза в ужасе и недоумении скользят от рук ко мне. Расстояние между нами два шага. Не так далеко, как до валяющегося поодаль меча и не так близко, как расстояние до гибели, которую я едва не пересек сегодня. Слова тонут в давящей тишине. Мне нечего сказать тебе. Зато есть то, что нужно было сделать. Очень давно. Тени касаются ее первой. Они скользят от моих протянутых рук к ее раскрытым ладоням. Словно изучая заново, словно убеждаясь в реальности миража. Только мираж остается на месте, когда мои руки кольцом сковывают ее запястья. Живая. Горячая. Чрезмерно горячая, будто в лихорадке кожа вызывает невыразимый приступ паники. Шелк теней первой задевают ее впалые щеки. Я перебираюсь к ним мгновенно, стараясь запомнить каждую деталь, жадно выхватывая этот образ в омут памяти. Она все еще дрожит в ужасе, пятясь. Есть только одна вещь, о которой я жалел больше всего. Об упущенном времени и возможностях, перечеркнувших тебя. Губы Феникса под стать званию – разгоряченные и сухие, будто опаленные пустыней. Приступ паники достигает своей вершины. Плевать на низвержение богов. Плевать на лагерь. Плевать на жертвы. Унести, по теням, пряча и скрывая. Запереть. Сковать. Осадить этот вечно жертвенный нрав. Патока тянется амброзией по венам. Поцелуй вместо клейма. Пусть останется меткой в сознании - нет никого, кто вырвет это из моих рук. Кроме нее самой. Ладони упираются в грудь. И в ту же секунду я чувствую запах гари. Боль приходит чуть погодя. Но значения это не имеет. Разорвать это я просто не в состоянии. Грудная клетка покрывается сперва опаляющим холодом, чтобы после пылать разъяренным жаром. Она в буквальном смысле начинает тлеть. Горелый запах смешивается с привкусом горящей плоти. Я отрываюсь от нее только тогда, когда ее зубы сходятся на губах жестким укусом. Шаг, еще один. Расстояние между нами неумолимо растет. Она пятится от меня, вытирая лицо. – Кто ты? – набатом звучит голос восставшей из мертвых.