The Phoenix: Call of Revenge

VI Нико

RAIGN – Raise The Dead (Rachel Rabin) Christina Perri – Human Lifehouse – Everything

      В госпитале на дикость многолюдно. Здесь та самая - выжившая и бесстрашная – семерка из пророчества (можно ли бесчувственную Аннабет на задней койке считать одной из них?), воссоединившееся семейство Аида, бессмертная Талия Грейс и совсем уж заспанная, бесполезная богиня, жавшаяся к плечу Вальдеса. Картина писана маслом – от одной мысли, что здесь не хватает одного, всего одного человека, мне становится не по себе. Так же тошно, как и от того, что один человек здесь явно лишний. Бьянка не сводит с меня своего понурого, жалкого взгляда. Что ж, скорее всего, она ждала другой реакции: братских объятий, отчаянных слез радости, проблеска надежды в моих глазах? Но этого никогда не случится. Никогда больше. Перси пытается привлечь к себе внимание, громко откашлявшись, но это мало влияет на ситуацию – все пялятся на Бьянку ди Анжело. – Ты хоть что-нибудь помнишь? – подает голос Талия. – Кто-то втащил тебя в наш мир, буквально волоком, понимаешь? Никому – даже богам – не позволено этого, а они-то в нашем случае не лучший залог успеха. – Твои органы в порядке, то есть и пульс, и температура в норме. Большего я не могу сказать, но ты кажешься абсолютно здоровой, – вмешивается Хейзел, неуверенно переминаясь с ноги на ногу. Надо же. Встреча века. И как я должен представить их? – Кому-то было нужно, чтобы ты оказалась здесь, – говорю я, прекращая натянутую паузу, возникшую между нами. – Кто-то хотел дать нам подсказку, возможно, с помощью образов или воспоминаний. Последнее, что ты помнишь перед тем, как оказалась в том центре? Бьянка поднимает на меня свой взгляд. От прежней неуверенности и след простыл. Кажется, ей просто надоело быть игрушкой для битья. В этом была вся моя сестра – непредсказуема и слишком вспыльчива. – Я была по ту сторону, в тенях. Потом барьер пал. Это была яркая вспышка, все было белым - бело. Но это все. Я была уже в моле, в вашем мире, – последние слова даются ей с большой неохотой. Напряжение достигает своего апогея. Бьянка смотрит на меня своими карими глазами, прожигая насквозь, но я вырос и это вряд ли подействует. Отворачиваюсь от нее, продолжая свои рассуждения: – Значит, стоит копнуть глубже. Что, если это один из тех ребусов, которые посылали нам боги? – Если так, значит, некоторые олимпийцы все же на нашей стороне, – подключает ко мне Пайпер, поглядывая на своих пациентов. – Вы должны понять, как это работает, – она неуверенно осекается. – Прости, Бьянка. Мне пора возвращаться к больным. – А нам на дежурство, – ретируется Фрэнк, таща за собой лук и копье. – Покончите с этой херней поскорее, ладно? И Бьянка, поверь, мы все очень рады, что с тобой все в порядке. Методом отсеивания нас остается пятеро: не особо радостная Талия, Перси, сын Юпитера и горе-сестра. Я складываю руки на груди и, балансируя на задних ножках стула, подаюсь в размышления, пока Перси и Джейсон пытаются выудить у сестры какую-либо информацию. Это бесполезно. Если этого нет на поверхности, значит, ответ был не здесь. Олимпийцы слишком глупы и меркантильны, чтобы мыслить широко. Основная масса задач решалась методом подстановки, другие – обосновывались сами собой. Бьянка стала чем-то знаковым. Чем-то вроде послания, которое сдвигало наше «ужасно» с мертвой точки. Вопрос стоял в другом: что именно это могло значить? Исподлобья наблюдаю за Бьянкой. Спокойный кареглазый взгляд покорно и доверчиво глядит на Перси. Он и Талия – единственные, кого она знала и признавала, и это вроде баланса между той и этой жизнью. Кажется, это безумие. Мы все окончательно свихнулись с ума. Или медленно сходим. Быть может, все дело в отце? Может, именно он вернул Бьянку? Но почему сейчас? Он не страдал потугами к отцовской любви, и это явно на него не похоже. Вариант того, что врата Ада падали, кажется мне более вероятным, чем то, что возвращение сестры – дело рук расчувствовавшегося перед смертью Аида. Но есть одна мысль, мысль, которую я не собирался озвучивать. Вроде луча надежды, который отражается от самого дна и пытается дотянуться до поверхности. Идея настолько же невероятная, насколько вообще возможная. Со свистом втягиваю носом воздух и на одном дыхании произношу: – Быть может, они знают, как вернуть миру прежний вид? Остальные замирают, глядя на меня. Потому, что знают, что это значит. – Нико, Урана может свергнуть только Феникс, – словно ребенку втолковывает Перси. – Они могли узнать… – Нет, – слишком быстро перебивает меня Талия, – это невозможно. Не питай пустых надежд. Начинаю злиться, невольно стискивая края толстовки. – Ты не знаешь наверняка, Грейс. Что за тупость? Отрицать даже малейшую возможность на спасение? – Ты говоришь о ее возвращении, разве это не очевидно? – она нервно жестикулирует руками в ее особенно раздражающей грейсовской манере. – Кажется, это ясно всем, кроме тебя. – Я говорю о возможности. О возможности, которая может спасти этот чертов мир. Не будь дурой, Грейс. С каких пор ты так сентиментальна? – выдаю как на духу, даже не замечая, как расплываюсь в безумной улыбке. Повисает неловкая, напряженная тишина. Перси разглядывает меня так, словно впервые увидел, и раньше, не будь все так, как теперь, не сложись все так, как сложилось, я бы поежился. Обратил на этот жест какое-то внимание. Принял бы слишком близко к сердцу. А теперь – было плевать. По-настоящему все равно. Холодок проходится по спине, когда замок палатки скользит вниз. В комнату проникает прохладный воздух, но что по-особенному обескураживало, так это лицо солнечного божества, замершего на пороге. – Заждались, ребятишки? – интересуется Аполлон, расплываясь в улыбке.

***

      Уилл Солас мельтешит вокруг своего божественного отца, то и дело проверяя его тканевые сумки с травами. Кажется, он восторгается каждой новой банкой или перевязанными лоскутами упаковками. Хоть кто-то выглядел воодушевленными. – Особенно хороших новостей нет, – начинает Аполлон, устало разглядывая плескающуюся на дне бокала растворенную амброзию. – Травы в моей коморке кончились. Солас нервно взвыл. – Совсем? – Прости, парень. Ничего не поделать, – Аполлон встречается со мной взглядом и так же тихо произносит: – Рад снова увидеться с тобой, Бьянка. Все хорошеешь. Сестра выдавливает подобие благодарности, но мне особо дела нет. Мог вступиться или выразить недовольство? Вряд ли. Отношения «брат-сестра» исчерпали себя тогда, когда еще мальчишкой она бросила меня, избрав путь охотницы. Отгоняю беспорядочные мысли прочь. – Это не все новости, верно? – говорю я, когда бог с грохотом опускает бокал на стол. Аполлон так же проницательно оглядывает всех нас. Будто проверяя: готовы ли мы к тем самым «новостям». – Сегодня пал Олимп. Окончательно. Сдали буквально без боя, – убито произносит бог, но отчего-то улыбается. – Уран поработил их: Зевса, Посейдона, Геру, – он называет каждого олимпийского бога доселе известного нам, но одного имени он все же не произносит, и я устало вздыхаю, подавляя желание рассмеяться в голос. – Ясно, – перебиваю его я. – Ясно? – нервно передергивает сын Посейдона. – Что тебе ясно? – Сегодня, когда твоя бывшая пыталась покончить с собой, я спас ее, – говорю я и поспешно добавляю: – избавь меня от своих благодарных речей, Джексон, мне они ни к чему. Я прибег к теням, и они откликнулись. Впервые за три месяца. Все складывается как нельзя логично. Каждый из нас не мог использовать божественный дар, который достался нам от своего родителя. Перси больше не мог контролировать воду, Вальдес огонь, а Джейсон ветра. Родители отказались от нас, и это казалось единственно верной причиной, почему мы потеряли свои способности, но теперь это стало бессмыслицей. Все было куда очевиднее. – Их низвергли, верно? – спрашиваю наугад. – В Тартар? По приказу Аида? Аполлон – то ли восхищенно, то ли растерянно – оглядывается, сперва на меня, потом на Бьянку, будто сравнивая нас. И только из-за этого его движения невольно тянусь к рукояти меча. – Ты не дурак, сын Аида. Все верно. Он предал Олимпийцев, в который раз. – Что ж, это многое объясняет, – говорю я, а Бьянка, будто почувствовав подтекст, невольно ежится. – Ты тоже не особо геройствовал, верно? Сбежал с поля битвы? Кажется, это задевает его, но отвечать он не торопится. К магии ему не прибегнуть. Его тут же обнаружат, а заодно он рассекретит наше местоположение, что окончательно лишало нас всякой надежды на выживание. Поэтому учить меня уму - разуму Аполлону еще не скоро. – Таких как я немного. Трусов, я имею в виду, – без обиняков заявляет Аполлон. – Сбежать удалось немногим, но и те сейчас пребывают в бедственном положении. Уран не собирается отступать. – Быть нам замороженным еще не один десяток лет? – Если не столетий, Перси, – устало произносит бог. – Люди, к тому времени, перестанут существовать на правах «коматозников». Функции организма, как и привилегии олимпийской магии, исчерпают себя. Перси невольно сжимает ладони в кулаки. Хрустят пальцы, а лицо его искажает невыразимая гримаса боли. Его родные все еще где-то среди них. И они погибнут. Погибнут, если мы не предпримем что-нибудь. – Ясно, – спокойно встаю со своего места и бреду прочь. Как это было похоже на моего отца. В конце концов, на то он и Аид, чтобы предавать? Не первый и не последний раз, когда его трусость перед лицом смерти (какова ирония?) стоила многим полукровкам жизни. Битва за Нью-Йорк не единственное тому подтверждение. Тени, будто назло, возникают из неоткуда. Оплетают ладони и ползут дальше по рукам, пытаясь добраться до горла. Все это страх – они чувствуют это, пытаются подавить своего хозяина. Но это бесполезно. Одним коротким движением кончиков пальцев и черное марево исчезает, словно дым, рассеиваясь по пустоши коллектора. – Нико? – тихий голос Бьянки и ее рука, оказавшаяся на моем плече. Оборачиваюсь, в ожидании гляжу в темно-карие глаза сестры. Она знает, что я отвечу, а я знаю, с каких слов она начнет этот разговор. Но все слишком сильно изменилось, чтобы теперь, что-либо менять. – Мне жаль эту девушку, – неожиданно произносит Бьянка. Сестра ласково гладит меня по плечу. Позволяю себе замереть на мгновение, привыкая к ее касанию. Ничуть не изменилась с тех пор. Она была всего на пару лет старше меня, а теперь – теперь это была девятнадцатилетняя девушка в теле тринадцатилетнего подростка. Я на голову выше нее, хотя раньше едва доставал до ее хрупких плеч. Зеленая шляпка со свисающими полями и россыпь золотых веснушек, вот чему я по-настоящему был рад. Она была моей Бьянкой. До того, как из нее сделали орудие убийства под ликом возмездия Артемиды. Она была безнадежно наивной Бьянкой из моего столь далекого теперь детства. Столь же далекой, столь же безликой, какой она была для меня теперь. Ее касания – только касание. И ничего более. – Зачем ты говоришь это? – спрашиваю я. Она одергивает свою ладонь, словно обжегшись. Губы искривляются в виноватой улыбке, Бьянка по-настоящему разочарована. – Мне показалось, это важно для тебя. – Тебе только показалось, – бросаю я через плечо, прежде, чем уйти.