The Phoenix: Call of Revenge

VI

Беатрис

Olafur (Ólafur) Arnalds – Eulogy For Evolution Godspeed You! Black Emperor – Moya

Я — умерла. Кислород пробивается в легкие не насыщая их. Усталость наваливается на меня непосильной ношей, и шаблонная реальность сыплется осколками битого стекла на истертый пол. Я сбилась со счета на сто третьих сутках. Они остановились, превращаясь в тянущуюся, бесконечно бегущую линию. Я остановилась на сто третьих, бесконечно тянущихся сутках. На столе несколько карандашей. Последовательность та же, количество то же. На стене плакаты, надорванные кое-где, отстающие от хлипких, крашеных, кое-где сырых стен. За одним из них белые полосы мела – единственное, что по какой-то невероятной причине оставалось после смены суток. Поблажка. Мне дали ее в виде мела и обшарпанной стены напротив. Но сегодня что-то изменилось. Что-то кардинально изменилось. Приторный голос моего брата не разбудил меня, а за окном пошел снег. Нью-Йорк захлестнуло потоком белых хлопьев, спускающихся и путающихся в громадинах-небоскребах, узких улочках и пустынных дорогах. Мне бы нужно обрадоваться, верно? Но прекрасно понимаю, что это не выход. Это был тупик. Я мертва. Закрываю жалюзи, слыша, как по комнате разносится глухой скрип, который растворяется в безразличной тишине. Набрасываю на плечи вязаную кофту, кутаясь в ее спасительные складки в поисках тепла. Меня уже ждут. В столовой, где свистит одинокий чайник, а на столах покоится безвкусная еда. Со мной никто не здоровается, меня никто не окликает. Восковые фигуры семьи Марджеров восседают за круглым столом в роли Трех Всадников. Они вестники смерти. Моей смерти. Я мертва. Когда я делаю шаг, они тут же оборачиваются ко мне. Восковые лица плавятся, а я невольно давлюсь собственным смехом — игра закончилась. Закончилась тогда, когда пришло понимание: меня больше не было в том мире. Меня не существовало ни здесь, меня не существовало нигде больше. Воск течет на стол, окропляя горячими каплями спаржу в тарелках родни, заливая безвкусный апельсиновый сок, растекаясь лужицей под сиденьями и впитываясь в зазоры меж паркетом. Рука Энди приподнимается, учтиво указывая мне на стул. Приглашает сесть. Сползают маски, сливаются воедино губы и бесцветные глаза свободного брата, один из которых уже съехал к самому подбородку. Он смотрит на меня стеклянным взглядом, а затем, под кровом воска, я замечаю чужую, но уже знакомую внешность. Мойры. Одна из них продолжает оглядывать меня пустыми чернеющими глазницами, безразлично искривляя губы. Другая – сутулая, с перекошенным от злобы лицом – перерезает золотыми ножницами нить за нитью, обнуляя чьи-то жизни на моих глазах. Только третья, сжимающая золотую пряжу в худых пальцах, кажется мне печальной. Сажусь напротив и оказываюсь в центре внимания. На стене, отсчитывая замершее время, тикают часы. Они отсчитывают мои последние сутки. — Ты обманула нас однажды… — Но не обманешь больше никогда, — вторит ей мойра с поблескивающими ножницами в руках. Она клацает ими, перерезая блекнущую нить. Где-то за пределами стен этого мира слышен чей-то плач. — Предатель обманул нас… — И он поплатится за это собственной плотью и кровью, — глухо произносит старуха, поправляя черную тиару на седовласой голове. — Ты отважно сражалась с проклятьем, Беатрис МакДауелл… — Но твое время на исходе. Киваю в пустоту, вслушиваясь в шероховатые голоса мойр. Как беспокойный шорох листьев, они убаюкивали мою уверенность и решимость. Как-то запоздало понимаю, что их во мне осталось лишь на последний вздох. — Это было моим проклятьем? — спрашиваю тихо, не глядя на старух. Третья утвердительно кивает, снимая с пряжи золотые нити и передавая их, по всей видимости, старшей мойре, что орудует стальными ножницами. — Феникс должен умереть, чтобы переродиться, — шипит она. — И он может переродиться лишь до тех пор... — Пока не осознает собственную смерть, — трио их голосов сливается воедино, отдаваясь в ушах вибрирующим эхом. Я мертва. Знала ли я об этом прежде? Или просто отрицала эту мысль, загоняя ее на створки сознания? Я продолжала рисовать вертикальные линии, надеясь, что их больше никогда не перечеркнет горизонтальная. День ото дня считала карандаши и безучастные взгляды людей, чтобы найти лазейку, найти выход, найти Нико. Сколько раз я доходила до ручки? Сколько раз рисовала его портрет, чтобы на следующий день забыть об этом? Вопрос теряется среди тысячи своих собратьев, оставшихся без ответа. — Ты была пленницей собственного тела… — Но теперь ты приняла свою смерть, а, значит, обрела свободу, — обрывает ее третья старуха с пряжей в руках. — Ты достойно сражалась, Беатрис МакДауелл. Но теперь все кончено. Что именно происходит сказать сложно. На улице слышен грохот, и волна вибраций отдается в стеклянных бокалах с соком. Неосознанно я бросаюсь к окну, огибая чертов стол, и, чувствуя, как тошнота подбирается к горлу, невольно зажимаю рот ладонью. Ноги подкашиваются от слабости собственного тела, когда я, опираясь на подоконник, выглядываю в окно. Кружащийся в танце снег никогда не был снегом. Это пепел. Горящий и кое-где тлеющий красными пятнами пепел. Небоскребы, будто гелиевые шары, взрываются мириадами звезд, что, кружась и опадая на людей, замирают и распадаются на те же крохотные созвездия. Остановилось время. Остановились проспекты. Остановились целые города. Глухой, лопающийся звук доносится отовсюду. Небо серого цвета застилает Нью-Йорк будто туманом, накрывая его нахлобученной шапкой пепелища. Моя клетка лопается на моих глазах. Мое время на исходе. — Подождите, — хрипло прошу я, — что с остальными? Они выжили? — Ты храбро сражалась, Беатрис МакДауелл, — продолжает повторять та, что медленно перебирает нити. — Твое время на исходе, — вторит ей, щелкая лезвием ножниц, другая. Сердце надрывно сжимается и замирает внутри. Чувства, которых я была лишена на протяжении всего этого времени благодаря апатии, натягиваются стальной, не рвущейся струной в груди. Мне большего и не надо было. — Скажите, живы ли они? Для вас это ничего не значит! Все кончено! — кричу, что есть сил, бросаясь к столу. — Просто скажите! Ни один нерв на лице троицы не дрогнул. — Твое время… — На исходе, Беатрис МакДауелл. — Ты была храбрым воином… — Твое время на исходе. В приступе ярости я ударяю кулаком по столу. Чувствуя, как силы покидают меня, я сползаю к коленям одной из мойр. — Просто скажите, — задыхаясь, прошу, — что они живы, что с ними все хорошо… — Ты боролась… — И проиграла, твое время… — На исходе. Слезы сдавливают глотку подступающими хрипами. Плакать было запрещено еще в первую дюжину суток. Я бы сошла с ума. Я бы умерла, если бы позволила себе слезы. А теперь было уже все равно. Я плачу, хватаюсь за рваные складки балахона одной из мойр, пытаясь дотянуться до ее руки, но повисаю на стуле, истерично всхлипывая и удерживая безвольное тело в равновесии. — Скажите, что они живы, только и всего… — Твое время, — в сознании эти слова вдалбливаются чугунными сваями. — На исходе. — Они живы, — резкое, непоколебимое, брошенное мне как спасительный круг. Живы. Губы невольно расплываются в улыбке. Повисает тишина. За окнами гремят взрывы. А в комнате гудит молчание. Я осторожно поднимаю свой взгляд. Мойра, сжимающая в руках пряжу, глядит на меня своими пустыми глазами, упиваясь моей болью. — Ты должна остановиться, сестра, — жуткий хрип другой заставляет меня вздрогнуть. — Ты поплатишься за это. Но она безразлична к их словам. — Ей, чтобы жить, суждено умереть, — синеватые губы трогает легкая улыбка. Не сразу понимаю, что происходит. Она просто опускает пряжу прямо перед моим лицом, когда где-то совсем над ухом раздается очередной взрыв. Стена квартиры Марджеров разлетается на пепельный дождь, постепенно всасывая в себя предметы фурнитуры и бытовой техники. — Она сама сделает свой выбор. — Имеет право, — соглашается с ней старуха с ножницами. — Огненная птица имеет право. Хохлится и негодует только третья, с черной тиарой поверх седой головы. Но я быстро понимаю, что к чему. Я умерла, а они живы. Последний шанс выбрать из сотни струящихся нитей ту, что принадлежит мне самой. Я гляжу на пряжу, продолжая поддерживать отказывающее тело ватной рукой. Она блестит и переливается серебром, чистым и горящим, словно пламя. Глаза медленно слипаются, я окончательно теряю контроль над безвольным телом. Смаргиваю слезы. Они живы. Остальное неважно. Рука, к моему разочарованию, загребает пустоту. Я проиграла? — Ты храбро сражалась, Беатрис МакДауелл… Прикрываю глаза, продолжая глуповато улыбаться. Какое мне дело до смерти, когда в груди вместо пустоты пульсирует счастье. Безоговорочное, светлое, тянущееся потоком жгучей патоки по всему телу. Струится, словно нити. Тысячи нитей той самой пряжи. Греет окоченелое тело в стужу и лютый мороз. Они живы. Смаргиваю слезы. И пусть я мертва. — Но твое сражение еще не закончилось.