The Phoenix: Call of Revenge

VII Аннабет

Hi-Finesse – Release Fall Out Boy – The Phoenix Olafur Arnalds – Near Light

Put on your war paint Crosswalks and crossed hearts and hope-to-dies Silver clouds with grey linings* Он осторожно проходит внутрь палатки, перекидывая опустевшую сумку через плечо. Нико определенно рассказал ему о случившемся, а если и не он, то заботливые парни Соласа, что вкололи мне снотворное. Сколько я провалялась в постели сказать сложно, но, судя по тому, что Джексон все еще не отправился на дежурство (или вернулся с него), не меньше суток. Глаза выдают его с потрохами: одним только чудом Перси продолжает сдерживаться, чтобы не влепить мне пощечину. А я, если быть честной, ждала ее. И ждала достаточно долго. Вместо этого он возвращается к столу, изъятому с палубы Арго-II, опустошая содержимое походной сумки. Безудержное желание броситься к обрыву поутихло с его приходом. Так всегда бывало, когда темноволосый переступал порог одинокой палатки. Странным образом он наполнял пустынное, серое и промозглое помещение нелепой надеждой. И от этого становилось гнусно. «Все правильно, Аннабет Чейз. Надейся. Это то, что окончательно убьет тебя», — хриплый голос расползается в сознании шуршанием пожухлой травы, но я, по привычке, уже не морщусь. Хочется спросить, как дела на поверхности, а в горле становится ком невыплаканных слез и несказанных, но до такой крайности нужных слов. Джексон покинет пределы палатки, а я в который раз прибегну к попытке самоубийства. В том моя новая жизнь – дождаться, пока единственное, что по какой-то причине держало меня на поверхности, не исчезнет из поля зрения. Гея вторит мне, повторяя: «это единственно верный выход», но я-то знаю, что это не так. После моей смерти Перси не станет легче, как и никому в этом чертовом лагере. Я – балласт, но не самая большая проблема полукровок на сегодняшний день. Джексон распаковывает упаковку с «Твинкис» и, не оглядываясь, швыряет мне шоколадный батончик. Хочется сказать «спасибо», но оно отправляется туда же – к остальному недосказанному хламью, в коробку из пережитков прошлого. Откуда ему знать, что я их обожаю? Холод внутри дрогнул, а я неуверенно вскрываю упаковку. — Еще бы колы, — произносит Джексон, садясь напротив, привычно чавкая. — Или «доктор Пеппер». — Кола, — заявляю, совсем не задумываясь о том, что это была моя первая попытка завязать разговор с сыном Посейдона. Он смотрит на меня широко раскрытыми глазами, но, быстро опомнившись, отворачивается, словно обжегшись. Зеленые глаза в недоумении, а вот меня тянет улыбнуться. «Он ненавидит тебя». Слишком банально, Гея. Это и без тебя ясно. «Поэтому ты ее убила?» Она специально распахивает эти воспоминания в моем сознании. Глаза Нико горят прожигающей насквозь ненавистью. Он смотрит на меня, а видит только жалкую, съехавшую девицу, которая не смогла объяснить собственного поступка. Да и нужны ли объяснения? Я убила ее. «Твинкис» рассыпается в моих руках шоколадной крошкой, руки слабо подрагивают в приступе страха. Очередная молитва, очередной шепот Геи, очередной день, прожитый в однотонном желании умереть. Я ее убила. Даже воздействие дочери Афродиты не смогло сломить оборону Геи. Она была и будет полноправной хозяйкой моего сознания и тела. Все, что мне дозволено: тявкать изредка, словно шавке из-под забора, и наблюдать за происходящим без малейшего интереса. И мне хотелось бы протянуть руки к Джексону, хотелось бы просто прижаться к нему, хотелось бы закричать в приступе паники, моля о помощи. Но это еще одно запретное табу, которое оставалось на задворках сознания рядом с идеей о самоубийстве. «Своей смертью ты сделаешь всем нам большое одолжение, Аннабет, — Джексон морщится, — или кто бы ты там ни был». Глаза выедает такая жгучая, невыносимая боль, словно их прожигают каленым железом. Перси из воспоминаний бинтует мои запястья, а Гея заботливо подсказывает, что тот сам мечтает о моей смерти. И он подтверждает ее слова уже в следующую минуту, ненавистно оглядывая меня, в надежде увидеть прежнюю Воображалу. Он нахохливается, словно воробей, засовывая руки в карманы толстовки, и упрямо глядит себе под ноги, игнорируя мой опустошенный взгляд. Выгляжу я дико. Совсем как сумасшедшая. Но, по сути, в новом прибежище мало кто из полукровок выглядел нормально. Перси осунулся за эти несколько дней. Щеки впали, а кожа, не видевшая света почти три месяца, стала цвета мелованной бумаги. Джексон устал. Как предводитель и единственный, кто продолжал сиять надеждой, он терял свою стальную хватку с неимоверной быстротой. Рука вздрагивает, сминая упаковку от батончика. Хотелось бы мне успокоить тебя, Рыбьи Мозги. — Знаешь, — резко начинает он, нашарив что-то в кармане, — а я ведь так и не спросил Апполона о нем. Вопрос замирает на губах, когда из кармана он выуживает незнакомый мне прежде серебряный предмет. — Чертовы боги, — Перси почему-то улыбается, — любят пудрить мозги. Он отдал мне его перед тем, как на Лагерь напали гончие? Ты помнишь? Вопрос адресован мне, но как бы я ни старалась кивнуть, мое лицо излучает только безучастную тупость. Присутствие богини и ее контроль становятся практически невыносимыми. Боль ослепляющей вспышкой скользнула от висков к кончикам пальцев. Что-то заставляет меня вздрогнуть, будто от холода. Джексон снова вздыхает, отводя разочарованный взгляд. — Сколько раз мог потерять его, а он все равно болтался в кармане. Кажется, то, в чем мы не нуждаемся, потерять практически невозможно, а вот, — он запинается, неуверенно поглядывая на меня, — вот то, что нам дорого, ускользает сквозь пальцы, как песок. Нутро пылает леденящим пламенем. В висках пульсирует боль. Он не смотрит на меня, но я прекрасно знаю, какая притворная маска безразличия исказила его уставшее лицо. Он сражается, сражается из тех, неведомых мне, последних сил, которые не раз вытаскивали нас с того света. И я улыбаюсь, улыбаюсь ему, пусть даже Перси и не видит этого. Кто ты? Что сделал с Рыбьими Мозгами? Это слишком глубокомысленно для него. «Он ненавидит тебя и избавится от тебя при первой же возможности!» — крик богини оглушает, а боль забивает остальные эмоции, а вместе с тем и следующие слова Джексона. Усталость наваливается на мои плечи непосильной ношей. Меня бы согнуло пополам, будь мое тело подвластно мне. Я же продолжаю безразлично пялиться на Перси, выражая всем своим поведением только скуку. Обезумевшим, непонимающим, диким взглядом, от которого у него должны бы бежать мурашки по спине. Но он сидит. Сидит рядом, согревая одним своим присутствием. Таким ненавистным и необходимым одновременным. Иди ты к черту, Гея. Медальон напоминает солнышко, блеснувшее в серости палатки. Слабое теплое свечение, будто тот работал на батарейках и был фонариком, а не аксессуаром. Луч его скользнул к моему лицу и замер у щеки, щекоча зрение и заставляя щуриться. Беспокойно касаюсь ее оледеневшими пальцами. Мокро. Кожа исполосована влагой. Перевожу взгляд на остолбеневшего Джексона, который в ужасе разглядывал мое лицо. «Убьет!» Она верещит. Так, словно кто-то резал ее надвое. Вскрывал старые раны. Выпускал из моих собственных вен еще теплую кровь. Сердце предательски ухает вниз от страха. «Избавится, как от хлама!» — Аннабет, — начинает Джексон неуверенно, касаясь моего предплечья, а затем уже громче повторяет: — Эй, Воображала… Щеки упиваются хлынувшими слезами. Они стекают по подбородку, добираются до губ и, когда я склоняюсь, сжимая складки простыни, окропляют мою кровать. Мы поменялись ролями, на одно невесомое мгновение, не Гея была мной, а я ею. Богиня – растерзанная и взбешенная – продолжает верещать истошным, незнакомым мне прежде голосом, а боль дробной картечью пульсирует в моей голове, то отступая, то нарастая вновь. — Я позову Пайпер, — Перси отпускает мое плечо, срываясь с места, но я вовремя его останавливаю. Его ладонь так часто сжимала мою, будто давая обещание, что мы переживем это вместе. И я удивляюсь тому, как боль становится пустым звуком в сравнении с тем, как в следующее мгновение я выхватываю ее, чувствуя, как мои собственные оледенелые пальцы греются теплом Джексона. Боль полоснула меня вновь, и я поспешно выдаю, сдавливая его пальцы до хруста: — Нико. Позови Нико. Гея не отступится, и я знала это слишком хорошо. Солнечный луч, коснувшийся щеки, стал таймером. Таймером до очередного взрыва бомбы замедленно действия. И, пока я выиграла битву, Гея продолжала побеждать в войне. — Позови его, — повторяю я, не глядя на Перси. На одно невесомое мгновение мы поменялись ролями. Не Гея была мной, а я ею. И мысль, скользнувшая в мое сознание с ее криком, породила то, от чего я так упорно сбегала. Беатрис МакДауелл была мертва. Была мертва уже шестьдесят с лишним дней. Я убила ее собственными руками, чувствуя как алая жидкость, струясь по рукам и окропляя мой нож, стекает к подножию постамента. Там, где плясал дикий, неугасаемый огонек последней надежды Олимпа. Пламя Гестии взметнулось в последний раз и стихло в тот же миг, как светло-зеленые глаза Карманного Солнца безучастно уставились в темноту. Я убила ее, не чувствуя при этом жалости. Беатрис МакДауелл была мертва. И ничто не способно было ее оживить. В сознании павшей богини эта мысль была обозначена так же ясно, как и то, что ее власть надо мной безгранична. Она так же знала, что в обычной смертной спрятана сила, способная свергнуть первородного. Она знала, что Беатрис и Феникс — неотъемлемые части целого, не существующие раздельно друг от друга. До сегодняшнего дня она считала, что смерти Карманного Солнца будет достаточно. Проблема состояла лишь в том, что Беатрис была мертва. А Феникс возрождался из пепла.