The Phoenix: Call of Revenge

VIII Аннабет

Of Verona – Paint The Pictures Audiomachine – Breath and Life Audiomachine – Guardians at the Gate

В жизни полукровки мало рассчитывать на удачу. Определенно важное место в том, чтобы остаться в живых, занимает стратегия. Стратегия и логика, которые не подвластны порывам эмоций и чувств, которые рассекают их, обращая в пыль. Каждый шаг — новый ход. Ход, рассчитанный и на чужие жизни. Каждый шаг — заполнение шахматной доски. Не досчитался фигуры, не заметил ферзя, халатно проигнорировал незатейливый ход пешки - и ты мертв. Уже мертв. С каждым разом выставлять фигуры все труднее. Я не знаю, на что можно рассчитывать здесь и сейчас. Я не знаю, кто мне друг, а кто враг. Я не знаю даже, кто поверит мне. Единственное, что я могу делать — доставать шахматную доску, в надежде, что она выстоит. Надеяться, что коррозии времени не повредят твердое покрытие древесины, а облупившаяся черная краска не исчезнет с ее поверхности вовсе. От одной фигуры зависело так многое в самой игре, а без чертовой доски она невозможна вовсе. Потому руки и дрожат в приступе паники, потому головная боль с каждой подконтрольной мне минутой становится невыносимой. Гея сражалась отчаянно, так, как никогда прежде. Чувствовать, как внутри тебя гнойным фурункулом взбухает ее естество, как по венам течет ее отравленное сознание, становится все тяжелее. «Никто тебе не поверит!» Перси смотрит на меня. На меня, а не на сумасшедшую убийцу. У него лицо светлое-светлое. Такое, будто Салли вот-вот внесет в забытое богами помещение рождественские синие вафли. Лазурь его глаз беспокойно осматривает меня тайком, как будто дожидаясь моего срыва. И, на самом деле, он чертовски прав в этом. Сердце надрывно колотится, отдаваясь пульсом в ноющих висках, но все же это иное чувство — предвкушения или досады, счастья или беспокойства — которое по какой-то причине приносит радость. Перевожу взгляд и с трудом одергиваю себя, когда черные глаза испепеляют меня дотла. Сейчас не время играть в обиженных и обездоленных. Если и был шанс открыться Нико, то это был он. — Она жива, — уверенно говорю, будто сама знаю наверняка. Не лучшее начало разговора, но ничего другого у меня нет. Нельзя размениваться на извинения, нельзя медлить. Четко спланированный план должен сработать как механизм. К моему удивлению, лицо его ничуть не изменяется. Безразличие полоснуло меня, словно мокрая тряпка, и я поспешно повторяю: — Беатрис жива. На этот раз ди Анджело шагает в сторону Перси и в какой-то момент хватает его за воротник, торчащий из-под пуловера, встряхивая, словно щенка. Темные тени всколыхнулись вокруг рук сына Аида тонкими зигзагообразными линиями. А вот Перси, кажется, удивлен не был. «Никто не поверит тебе» Радостный вопль падшей заставляет меня вздрогнуть. Она ликует, сочась по венам и впрыскиваясь в организм. Тело медленно наливается свинцом. — Слушай меня внимательно, Джексон, — хриплый голос Нико поглощает тишину в палатке, — твой дохлый юмор мне осточертел. Не можешь ответить за свою конченную девушку, хотя бы заступись, чтоб у меня была причина вмазать тебе как следует. — Я не знал, о чем она будет говорить с тобой. Но выслушай, ведь никто ничего не требует… — А у тебя есть на это право? — риторический вопрос загоняет Перси в тупик. — Есть у того, кто защищает убийцу, на это право, а, Джексон? — Нико, — он пытается образумить ди Анджело, но, казалось, было слишком поздно. — Знаешь, почему я пришел? Чтобы посмотреть тебе в глаза и понять, наконец, что она ни черта для тебя не значила. Перси перехватывает его руки, но особо не сопротивляется. Кажется, уже и сам сомневается в том, что поступил правильно, поверив мне. С ужасом понимаю, что рука, будто затекла, а теперь покалывала остриями невидимых игл. Одутловатые ноги отказываются приподнять мое собственное туловище, когда сын Аида заносит кулак для удара. — Это не так, — Перси не пытается остановить его. В противовес этому у ди Анджело есть то, чего нет у Джексона. То, чего не было у меня. Оправдание. Оправдание за эту ненависть к нам обоим. Я практически не вижу лица Нико, когда тот сгибается над Джексоном, занося кулак. Тело пытается взбунтоваться и бросится вперед. Но время мое нещадно тает, а сказать я, по-прежнему, ничего не могу. — Это все равно, что осквернить могилу, придурок. Все равно, что перекапывать сантиметр за сантиметром рыхлую почву вместе с костями, — голос ди Анджело нещадно хрипл. — Ты всегда ненавидел меня, Джексон. Но не смей приплетать к этому ее. И Джексон молчит. «Ты никому не нужна. Ты здесь лишняя. Твой удел – смерть» Боль достигает своего апогея. Перед глазами начинает плыть и комната, и опустошенный Перси, и взбешенный Нико. Стук в висках замедляется, но это теперь больше похоже на отзвуки колокольного перезвона: точные, резкие. Боль будто впрыскивается в органы, заставляя содрогнуться в конвульсивных приступах. Растворяющимся эхом до меня долетает: — Тебе хочется верить, что это прежняя Аннабет, но рано или поздно придется принять данность: ее больше нет с нами. «Твой удел – смерть» Шахматная доска. Шестьдесят четыре клетки. Тридцать две белые. Тридцать две черные. Шестнадцать фигур противника к моим шестнадцати. Немыслимое количество ходов. Бесконечное множество путей решений одной и той же стратегической задачи. Когда Нико вошел, слон пал от пешки. Гея нещадно одернула свои нити, но я, почему-то, не поддалась. Перси сдался, когда сын Аида обезвредил его одним единственным вопросом. Рокировка произошла незамедлительно. Гея продолжала выть, пока я пыталась вернуть собственное тело. Такая бессильная и слабая фигура; пешка сдалась без боя. Пал Олимп, и вместе с ним пала и светлая королева. Лео нашел Калипсо. Черный конь сдал позиции, подставляя себя под удар. Я повела полукровок по ложному следу. Король открылся, а черная ладья сместилась в центр поля. Беатрис всходит на корабль Арго-II. Черные фигуры дрогнули, когда с доски исчезает еще одна ладья. Время хода меньше минуты, а белые вырвались на мгновение вперед. Нью-Йорк захлестнул снег. Шахматная доска открылась, партия началась. Мне не приходит на ум ничего, кроме очевидно простой вещи: шахматная доска – это я сама. Это я переставляю фигуры, это мне позволено видеть на шаг вперед. Я не обладала никаким особым даром, я оставалась полукровкой со сдвигом по фазе, а механизмы, шуршащие в голове, продолжали напевать свои ритмы, когда, отвлекаясь, я неосторожно расставляла чертовы шахматы. Стратегия и логика, которые не подвластны порывам эмоций и чувств, которые рассекают их, обращая в пыль. Каждый шаг — новый ход. Каждый шаг — заполнение шахматной доски. Гея, это шах… Я чувствую, как тело, ватное и обезвреженное, сгибается пополам, словно пружина. Глаза ди Анджело раскрываются ни то в страхе, ни то в удивлении, когда я отрываюсь от пола босыми пятками и бросаюсь вперед. Прежде, чем Перси успевает остановить меня, я касаюсь всплывающих дымкой теней на предплечье ди Анджело. Они обволакивают и поглощают меня тут же, абсолютно не скрывая желаний хозяина. Он ненавидел меня. И его ненависть ко мне сыграла как по нотам. Гея не может существовать в тенях. Короткая заминка перед тем, как пол под ногами начинает рассыпаться песочной крошкой, а воздух наполняется леденящими порывами ветра. Тени повсюду: тяжелые и липкие, они тугими щупальцами оплетают мои запястья, поглощая сантиметр за сантиметром. В темноте мелькает чья-то тень, и я запоздало принимаю тот факт, что ди Анджело в который раз спасает мою шкуру. Когда явился хозяин, тени отступают во мрак. Боли почему-то больше нет. Нет ничего кроме пустоты сознания и осязаемого привкуса смерти в округе. …и мат. Шахматная доска пустеет в мгновение ока. На ней остаются только павший король и обезумевшая королева.

***

Hillsong United – Oceans Brian Tyler – Brian O'Conner

Над нами сверкает мириадами звезд незнакомый мне и столь близкий теперь небосвод. Мягкое сияние окрашивает клубы теней в причудливый серебристо-серый оттенок. У ди Анджело решительный взгляд, но достаточно взглянуть на то, как тени не смеют подступиться ближе, и становится ясно: возвращаться в лагерь прямо сейчас Нико не собирался. — Ты выслушаешь меня? — мой вопрос тут же поглощает окружающая тишина. — Как тебя зовут? — спрашивает сын Аида без тени юмора. Не сразу понимаю к чему он клонит. А потом, как-то опустошенно и радостно, улыбаюсь ему. Улыбаюсь впервые за долгие месяцы, проведенные в заключении собственного тела. — Воображала, — говорю, прекрасно понимая, что тест мой пройден. Он переминается с ноги на ногу, оглядываясь по сторонам. Недовольное лицо сына Аида выражает некоторое недоумение, но упорно вглядывается в окружающую темноту в поиске, видимо, ответа. Мы можем повременить с тем самым разговором. Ему нужно время, чтобы принять все это. — Значит, моя теория оказалась верной. — Знал? — Только здесь понял, что в тебе сидело. Тени вроде зеркала – отражается истинная сущность человека, а вся мишура стирается, оставаясь за их границами, — он замолкает, а лицо его вытягивается. — Тогда, на Олимпе, это тоже была Гея? — Я не убивала ее, — хриплый голос почему-то дрожит. Вздох высвобождения эхом разносится в Тенях, замирая, казалось, на самих звездах. Я устала отгораживаться от мысли, что Нико стал одним из нас. Устала повторять, что он чужак среди своих, ведь теперь я сама прекрасно понимала каково это. Быть чужим среди таких родных и близких. У темноглазого взгляд устремляется на небо, а тени окончательно отступают во мрак. — Она жива, — вопрос его и на вопрос не похож. — Рассказывай все, что знаешь. Киваю, скорей для себя, чем для него. Мое время свободы, так или иначе, подойдет к своему концу. — Гея начала пробуждаться во мне с нашего возвращения из последнего поиска. Сначала это было похоже на посттравматический шок и переутомление, но с каждым разом она становилась все сильнее. В конце концов, я потеряла власть над собственным телом. И тогда, — голос снова дрогнул, — ты знаешь, что случилось тогда. — Она знала о том, что Феникс… Ди Анджело не может назвать ее имени. Осекается, прекрасно понимая, что оно так и не слетит с языка. — Да. Она специально пустила вас по ложному следу. — Для того, чтобы отвлечь нас? — спрашивает он, присаживаясь на гладкую поверхность, отражающую небо. Киваю, присаживаясь напротив сына Аида. — Нам нужно было вернуться в Нью-Йорк точно в срок, иначе Уран не смог бы пробудиться. Гея рассчитывала на то, что он вернет ее к жизни, но, судя по всему, возлюбленный с этим не спешит, а она остается в моем теле. — Теперь она будет действовать осторожнее, — рассуждает ди Анджело, — а значит, в остальном придется разобраться самим. Что насчет Олимпа? Ей что-либо известно? На мгновение мне становится дурно. Нико не спрашивал о Беатрис. Он раз за разом уклоняется от темы, словно та интересовала его в последнюю очередь. Но я вспоминаю его слова: Тени – зеркало. И пусть мне не дано видеть того, что видит ди Анджело, становится ясно, что возвращение Беатрис слишком болезненная тема. Гея не ошиблась. Ложная надежда – вот, что окончательно убьет его. Вместо того, чтобы ответить на предыдущий вопрос, я произношу: — Она жива, будь уверен в этом. Пророчество сбывается, и ты был прав – в этом замешан твой отец. Как именно, сказать не могу, но Гея была в этом абсолютно точно уверена. Глаза ди Анджело в ужасе расширяются, но я продолжаю. — Равноценный обмен, Аид. Я видела ее. Там, с той стороны. Она жива. Мойры сопроводили ее, — повторяю вслед за павшей богиней. — Ошибки быть не может. — Очередная уловка. — Только если ты сам хочешь в это верить. Он замирает. Темный взгляд сына Аида скользит по мне в поиске подвоха. Ему страшно. Это так ясно написано на деланно безропотном лице, что мне хочется обнять его, нарушая личное пространство Нико. Страшно принимать надежду, – ложную или нет – замещая ее уже устоявшейся реальностью, в которой Беатрис МакДауелл просто не существовало. Голова его запрокидывается назад, и он снова рассматривает знакомые звезды. — Гея не сдалась. Она впустила меня на какое-то невесомое мгновение. Но это все, что мне удалось узнать. Думаю, все, что нам нужно, так это расспросить Апполона о пророчестве Феникса и его возрождении. Она жива, несомненно. — Что за равноценный обмен? — интересуется Нико отстраненно. — Папочка постарался вмешаться, спасибо уж. И Уран, думаю, он-то спуску нам не даст. У нас никаких шансов против него, да еще и с таким количеством бесполезных полукровок. — Беатрис жива, тебе этого мало? — бросаю я, невольно хмурясь. Но я замолкаю. Прежде, мне никогда не доводилось видеть слезы сына Аида. Да и вряд ли это было похоже на слезы. Они скатываются по бледной шее, прячась за складками мехового воротника, а он продолжает задавать свои бессмысленные вопросы, так и не получив ответа. Эхом они разбиваются о полую поверхность бесконечного помещения. Устало поднимаю голову, разглядывая звезды вслед за Нико. — Тебе этого даже много, — отвечаю я за него.