The Phoenix: Call of Revenge

X Перси

Hi-Finesse – Sky Dream Twelve Titans Music – Become Legend Tom Player and Nick Smith – Blade Of Blood Bioshock Infinite OST – 27 - Baptism

Серебряная цепочка в который раз с грохотом ударяется о бетонный пол коллектора. На мимолетный звук, который запоздало долетает до меня, я уже не обращаю внимания. Машинально наклоняюсь за медальоном. Холодное серебро больше не опаляет кожу, а покорно ложится в ладонь. В палатке витает остаточный привкус теней: могильная сырость и ватный, почти осязаемый привкус пустоты. Казалось, прошло не больше минуты с того момента, как черные лапы теней окутали взбешенного Нико, а за ним и Аннабет. И я не рассчитывал больше на то, что вновь увижу грозовые глаза безумной, вздернутые пеленой отчаянья и злобы. Она перегнула палку. Потому что Нико слишком дорожит воспоминаниями о Карманном Солнце, чтобы возрождать в себе бесцельную надежду. Потому что ди Анджело не станет жалеть ее. Потому что ди Анджело не так сентиментален. Она перегнула палку. И это только моя вина. В какой-то момент желание помочь светловолосой девушке из прошлого взяло вверх, и я потерял бдительность. Медальон вновь звякает о пол, выпадая из одеревеневших, вздрагивающих рук. Металл больше не опаляет кожи, а в мысли лезут совершенно обыденные формальности: скоро мои сутки, стоит укрепить восточный вход, помочь Лео с установкой отопительной системы, проверить запасы горючей смеси и подмокших газет для костров. Я, наверное, не увижу ее больше? Как-то не вовремя застучал в висках этот вопрос. Готов ли я отпустить Чейз сейчас? Сейчас, когда наш лагерь смог окрепнуть? Когда, казалось, будто мы в безопасности? Нет, это вряд ли. Готов ли я отпустить старую, потрепанную привязанность к девушке с серыми глазами? Да, скорее всего, ведь иного пути для нас больше и не существовало. Не замечаю, как на губах появляется кривая улыбка. И все-таки это слишком дико - раздумывать о таких обыденно-сентиментальных вещах в условиях полнейшего хаоса. Но это теперь как будто нормально – человеческий фактор взял вверх над божественной кровью. Тряхнув головой, сверяюсь с наручными часами – прошло не менее трех минут. Время в тенях идет иначе? Однако, прежде чем я успеваю ответить на этот вопрос, запах серы усиливается, словно его специально пустили по вентиляционным трубам. Черные лапы теней, словно через кальку пространства, появляются в нескольких метрах от меня. Холод становится ощутимым, даже через обтертый пуховик, но что пугает меня куда больше холода – вопрос, засевший в путающихся мыслях. Я, наверное, не увижу ее больше? Мы теряем только то, что больше всего боимся потерять. Прописная истина, которой научила меня жизнь полукровки. Но она, почему-то, не срабатывает. На этот раз. Аннабет выглядит еще более бледной на фоне чернеющих лоскутов вздрагивающих теней. Они больше не пытались поглотить ее, а кутались вокруг ее силуэта легкой дымкой. Не знаю, как выглядит мое лицо в этот момент, но ди Анджело, ухмыльнувшись, покорно отступает в сторону, словно обещая не мешать. И я шагаю навстречу обезумевшей Воображале, которая больше походила на обычную Аннабет с растрепанными, грязными волосами цвета золота. Сердце сбивается с ритма, а дыхание срывается на коротких, одиночных вздохах. Прежде, чем окончательно разорвать расстояние между нами, я останавливаюсь. Джексон, давай не как обычно. Скажи что-нибудь умное. — Привет, — звучит больше с вопросительной интонацией, как по мне. С кличкой она не ошиблась. К моему удивлению Аннабет сама шагает навстречу, а губы, которые прежде искажала только гримаса ненависти и безразличия, расплываются в той самой ободряющей улыбке, которая не раз вытаскивала меня с того света. — Привет, Рыбьи Мозги, — устало бросает она, будто я снова сделал какую-нибудь глупость «достойную Джексона», — мы так и будем стоять? И лучшего приглашения мне и не надо. Как-то странно получается. Какое-то будоражащее счастье проходится по венам, к сердцу, когда она прижимается своим лбом к моему, в тщетной попытке остановить хаотичные поцелуи. И на мгновение у нее даже получается. Щеки Воображалы, соленые от прежних слез, покрываются румянцем после каждого моего неудачного клевка, а протестующих смех больше не кажется мне диким и обезумевшим. Страх потерять чувство уверенности в том, что это моя Аннабет – не свихнувшаяся, родная Воображала – становится главенствующим. Наверное, поэтому я цепляюсь за прохладные, тонкие пальцы девушки, сплетая их со своими в знак благодарности. Благодарности за эту передышку, за секундную передышку в нашем забеге на выживание. — Все хорошо, — говорит она уверенно, — теперь все будет хорошо. И я ей почему-то верю. — Еще нет, — вклинивается третий голос. Отмахнуться от его слов не получается. Потому что ту же уверенность, что горит в глазах сына Аида, я вижу и в глазах Воображалы. Не выпуская ее из объятий, согласно киваю, силясь приготовиться к худшему. Хотя это у меня всегда выходило откровенно плохо. — Что на этот раз?

***

— Они придут за нами, — Нико по-прежнему стоит на своем. — Тени для гончих вроде маяка. Нужно уходить и как можно скорее. — Мы не можем знать наверняка, — вмешивается Джейсон, который идею о том, что лагерь, который нам удалось обжить, стоит бросить даже не рассматривал. — У нас есть больные, Нико. И я понимаю, что план ди Анджело не веет милосердием, но все же вмешиваюсь в их разговор: — Он предлагает оставить их. Глаза Пайпер сверкнули негодованием, однако, она тут же берет себя в руки. Хейзел остается в стороне, сменяя постель на одной из освободившихся по ясным причинам койке. Но видно, что мои слова задели и ее. — Нас осталось слишком мало, чтобы так бессердечно бросать каждого раненного или больного. Это просто бесчеловечно, Нико, — она оборачивается к сыну Аида. — Мы не знаем, что нас ждет на поверхности… — Нет, знаем, — вмешивается Талия, — это смерть. — Что, — игнорируя выпад Грейс, начинает Нико вновь, — если я скажу, что у нас есть план? Джейсон скрещивает руки на груди, качнув головой. — Неважно. Даже если мы сможем собрать свои пожитки и двинуться в путь не напоровшись на гончих и фригасов, дальше что? Куда мы пойдем? — У нас есть предположение, — неуверенно начинаю я, прекрасно понимая, что такие новости не подносятся в подобном свете, — что Феникс жив. Наступает такая же гробовая тишина, которая сковала и меня, когда подобное бросила Аннабет всего несколько минут назад. И тогда мне эта идея казалась такой же откровенно бредовой, как и всем остальным присутствующим полукровкам. Потому, наверное, я тут же добавляю: — Прежде, чем вы усомнитесь в нашей теории, я хочу сказать, что это не пустые доводы… — Гляди-ка, — ухмыляется прежде молчаливая Ла Ру, — сынок Аида и этих подговорил. Кучка чокнутых, из-за вас мы все передохнем! — Кларисса, закрой рот, — хрипит Талия, привставая со стула, — а ты, Джексон, говори по делу. Мы видели, как она, — Грейс кивает в сторону Воображалы, отчего та невольно подается вперед, — убила Беатрис. Если ты хочешь сказать, что Феникс не она… — Она, — резкий голос ди Анджело заставляет вздрогнуть, — она всегда была им. Талия ошарашено переводит взгляд то на меня, то на Аннабет, то на оскалившегося сына Аида. На этот раз откликается Джейсон. Он подается вперед, и в немом удивлении разводит руки, словно вся моя речь могла показать полным дерьмом. Так оно на самом деле и было. Получилось так, что ди Анджело был слишком нерадивым рассказчиком, Аннабет бы никто не поверил, а мой язык не мог связать эту ахинею в два связных предложения. Ладонь Воображалы ложится в мою в немом жесте доверия. — Ты понимаешь, что смерть неподвластна, по сути, даже Аиду? — спрашивает Джейсон, обращаясь ко мне словно к умалишенному. — Она мертва, Перси. Да, нам всем было тяжело… — Вы просто кучка чокнутых! — влезает Ла Ру. — Вчера умер мой брат на этой койке, а вы твердите, что они лишний груз! Вы предлагает все бросить, пустится в бега по белу свету, а больных бросить тут? И ради чего? Потому, что ди Анджело кажется, будто гончие его папаши придут за нами? И, кажется, будто я слышу, как лопаются нервы Нико. Аннабет невольно цепляется за складки моей куртки, когда он подается вперед, обнажая стигийский меч, и даже не видя его глаз, мне достаточно лица Клариссы, которое мгновенно вытягивается в немой маске удивления. — Вы можете мне верить, а можете сдохнуть прямо тут, в коллекторе, купаясь в лучах собственной гордости, но дела обстоят именно так: единственный, кто может остановить Урана – Феникс, и он, к нашему счастью, жив. Я понятия не имею, почему папочка вдруг вспомнил о своем отцовском долге, почему тени вернулись ко мне, но я чувствую приближение гончих. Аннабет не убивала Беатрис, но, если вы отказываетесь верить и в это, к черту все. Весь этот мир, всех вас и свергнутых богов вместе взятых. Если дружба и доверие теперь ничего не стоят – отлично. Я лучше сдохну. Стигийская сталь звякает о металлическую каемку ножен, а ди Анджело, развернувшись на пятках, уходит прочь из медблока, оставляя нас наедине со словами, брошенным им самим. Тишина пластом бетона давит на плечи. Тяжелое дыхание нескольких больных – единственное, что нарушает ее. В одном мы все похожи – мы все прекрасно понимаем, что Нико прав. Он никогда не исчерпывал кредит нашего доверия, он всегда был рядом – в сражениях, в минутах слабости и отчаянья. И все же оставался привкус горечи, отдаления между нами, словно он в любой момент мог предать нас. Но он не предавал. Наверное, именно поэтому речь о дружбе и доверии из его уст кажется такой откровенной и искренней, пусть с той самой, типичной для ди Анджело толикой цинизма. Наверное, поэтому мы все понимаем, что он прав. Отчаявшись настолько, что веру потерял всякий, мы готовы разувериться друг в друге, тогда как он, по неясным мне причинам, продолжал верить в нас. И в ком-то я уже замечал подобное. Я отвлекаюсь от собственных мыслей только тогда, когда Аннабет вздрагивает, словно от холода. Но причиной тому становится не холод, а ладонь Пайпс сжимающая плечо Аннабет. — Это и правда ты? — голос дочери Афродиты дрожит. Воображала кивает, тихо шмыгнув носом. — Не знаю, надолго ли, но это и правда я, — она улыбается какой-то опустошенной улыбкой. И Пайпер улыбается нелепой надежде на то, что это и вправду Воображала. Приходится отпустить руку Чейз, потому что Маклин обнимает ее, даже несмотря на предостерегающие, недоверчивые взгляды остальных полукровок. Потому, что ей хочется верить ей, точно так же, как и мне. Нико прав. Это всем нам известно. Все, что у нас осталось - это мы сами, и если мы не в состоянии доверится друг другу, значит, этот чертов мир окончательно сошел с ума. — Сколько у нас времени? — подает голос Джейсон. — Нико говорил не более двух-трех часов, но он может ошибаться. — Вот именно, — уверенно говорит Талия, — он может ошибаться. — Не в этот раз, — прежде, чем я успеваю переубедить ее, вмешивается сын Зевса. — Я предупрежу остальных, ты и Кларисса пойдете со мной. Пайпер, Хейзел, постарайтесь собрать как можно больше медикаментов. Перси, я надеюсь, вы с Аннабет отвечаете за больных, — на вопросительно-радостный взгляд Пайпс, он отвечает коротко: — мы никого не оставим. Джексон, ты мне нужен на пару минут. Когда каждый получает задание, а медблок заметно оживляется, мы с Джейсоном покидаем помещение. Ди Анджело, к нашему счастью, оказался небольшим привратником ухода «по-английски», потому, когда мы выходим из палатки, он уже ждет нас. Кажется, Грейс даже рад его присутствию. — Не знал, что ты способен на такие чертовски вдохновляющие речи, — он ободряюще похлопывает парня по плечу. — Спасибо, ты нас здорово взбодрил. — Обращайся, — бурчит ди Анджело, смахивая ладонь Джейсона. — Но гончие по-прежнему у нас на хвосте. Есть план, как скооперировать наш отряд? И улыбка на лице Грейса почему-то гаснет. Он оборачивается к медблоку, и я знаю, о ком он думает. — Мы как-то обсуждали это с тобой, — обращается он ко мне, — путь отступления. И он тебе не понравился. — Интересно, почему? — бросает ди Анджело, ухмыляясь. — В чем оплошал стратег и тактик Джейсон Грейс? — Потому, что это наша последняя битва. Ди Анджело расфасовывает лекарства, пока Аннабет и Хейзел помогают больным. Лицо Пайпер мелованного цвета, она продолжает стискивать столешницу, в тщетных попытках прийти в себя. Джейсон сказал ей и, как по мне, совершил огромную ошибку. Но он был честен с ней, как если бы это было в последний раз. Ди Анджело нервно передергивает плечами, отшвыривая пустую коробку из-под обезболивающего в сторону. — Чертов Грейс, — хрипит он, — сколько пафоса: «последняя битва»! Будь ты неладен. — Ты знаешь, что другого пути нет. Он застегивает еще одну сумку с провиантом с таким хрустом, словно желал разорвать холщовую ткань напополам. — От этого еще хуже, — снова шипит он. — Это отвратительно. — Это нормально. И он снова разрождается тихим матом, вновь и вновь набивая сумки продовольствием. Несколько ножей приделываю к боковым карманам из которых их проще всего извлечь в случае необходимости, остальные оружейные сбережения в виде пары кривых ножей и двуручных спат укладываю в последнюю сумку. Боеготовность нашего лагеря всегда оставляла желать лучшего, но теперь, покидая его, казалось, словно на войну мы идем со спичечным коробком и удлиненной, сломанной зубочисткой. В медблоке полупусто, однако и этого хватает, чтобы почувствовать, как сильно я буду скучать по этому прежде спокойному месту. Здесь не было длинных столов, домиков, разделяющих нас, не было преторов и старост, проверяющих чистоту твоей комнаты. Но здесь были люди, которые мне дороги и которых хотелось защищать, как и прежде, до последней крови. Последнюю сумку с провизией я отношу к входу в медпункт, а когда возвращаюсь, ди Анджело уже вычищает свой стигийский меч старой рыжей тряпкой. На лице у него написано жуткое негодование, и я даже улыбаюсь. Даже Нико сложно сдерживать себя, а это значит, что чему-то Беатрис успела его научить. Пристраиваюсь рядом, опираясь о холодную стену коллектора. — Рад? Получаю взгляд из разряда «ты идиот»? — Что увидишься с ней? На этот раз он вздрагивает. И оборачивается ко мне, пусть и не сразу. — Это очередной поиск, давай не преувеличивать ее значения в нем. — Совершенно согласен с тобой. Ведь «единственный, кто может остановить Урана – Феникс, и он, к нашему счастью, жив», — цитирую я по памяти. Очередной недовольный взгляд исподлобья, полученный от Нико, теперь больше радует, чем пугает. Наверное, поэтому я давлюсь смехом, вместо того, чтобы отчаяться. Аннабет, мельтешащая у одной из коек, награждает меня недоумевающим взглядом, но я лишь качаю головой, наблюдая за тем, как она мимолетом крутит у виска и расплывается в уже знакомой мне улыбке. Сердце предательски екает где-то в груди, словно напоминая о неминуемом. Но это мне не в первой. — Скажешь ей? — вмешивает Нико. — Это вряд ли, — качаю головой. — Аннабет это ни к чему. — Это неправильно. — Надо же, — ухмыляюсь я, — ты так хорошо разбираешься в девушках. Непринужденность притянута за уши, но это потому, что времени осталось так мало. — Иди ты к черту, Джексон, — бурчит ди Анджело, пряча меч в ножны. И все же осталось кое-что, о чем я должен попросить сына Аида. Что-то важное и слишком значимое для меня, чтобы вновь удариться в непринужденную болтовню перед прыжком в адское пекло. Сердце продолжает пульсировать надрывным ритмом в висках, а горло сдавливает прорывающимся хрипом. Есть кое-что, о чем я могу попросить только его. Есть кое-что, что сможет уберечь только он. Есть кое-что, о чем позаботится только Нико. Точнее, о ком. — Послушай, есть кое-что, о чем я хотел бы тебя попросить, — начинаю я, глядя на то, как удаляется фигура со светлыми, вздрагивающими волосами цвета золота.