Сплетенные души

Я не знаю, какая сейчас погода. Возможно, снова идет дождь, пропитывая холодную землю и медленно проникая все глубже и глубже к центру планеты. Растения просят о пощаде, надеясь, что кто-то услышит их, потому что они задыхаются и не могут сделать вдох из-за огромного количества воды. Может быть, невероятная скорость ветра вырывает с корнем деревья, выбрасывая их на дороги и во дворы домов. Камни и песок не перестают вращаться, ударяясь о стены и окна. Есть вероятность, что солнце уже сожгло все живое. Оно выжгло воду, кислород, почву, не оставив ничего для выживания, обрекая людей на смерть. Не имею ни малейшего понятия, разрезали ли утренние лучи солнца темное небо, или оно все еще где-то за горизонтом. Я ничего не знаю, потому что в этой комнате Химемико нет ни одного окна. Плотные стены без единого изъяна, гладкие, как стекло и такие же холодные. Знаю это, так как моя спина прижата к вертикальной поверхности. Она одеревенела от того, что я сижу без движенья, глупо смотря в какую-то невидимую точку на идеально кремовых стенах. Кажется, прошло уже несколько дней с того момента, как Хранитель еле слышно вышел из этой комнаты. По ощущениям, это недели, яростно перерастающие в месяцы, которые спотыкаются об мое собственное тело. Тело, лежащее где-то на дороге и заваленное десятикилограммовыми камнями моей лжи. Все, что я делала последние два месяца, — это лгала и пыталась укрыться выдуманными причинами, чтобы не сталкиваться с Томоэ, чтобы не говорить с ним и уменьшить наше общение до минимума. Однако, даже так я не смогла забыть ощущение его прикосновений. Его учащенно бьющееся сердце прямо напротив моего, которое, кажется, вот-вот вырвется из груди. Дни, дни, дни быстро проходят, но когда я лишь немного опускаю глаза на невысокий деревянный столик, то часы открывают нерадостную правду. Сейчас только четыре утра, и я сижу здесь не больше десяти часов. Все десять часов, сопоставимых с обычным временем сна, представляются высокой изгородью колючего терновника и шиповника, через которую невозможно пробраться к замку спящей принцессы. Обхватываю колени руками, сжимаю кожу пальцами, словно стараясь впиться в нее ногтями. Ощущение телесной боли выглядит намного привлекательнее, чем то, что я ощущаю внутри. Ни один вывих запястья, растяжение мышцы или перелом ребер не доставят этой ноющей, непрекращающейся боли в груди. И то тюльпановое поле, мирно расцветшее во всем теле, уже не благоухает. Его прибил к земле град и ветер отчаяния и отторжения. Я перевожу взгляд вниз, и замечаю блюдце с еще недавно абсолютно прозрачной водой. Сейчас вода имеет красный оттенок от моей собственной крови, которую осторожными движениями смывал Томоэ с пореза на шее. Я уже не чувствую его или игнорирую эти покалывающие ощущения, потому что это не имеет значения. Я удивлена, что не потянула мышцу от того, насколько резко дернулась вперед. Хватаю блюдце, почему-то ощущая дикое отвращение к этому предмету и ко всему, что меня окружает. К атласным простыням, мягкой кровати, бежевым стенам, но еще большую неприязнь к самой себе. Тихой и молчащей. Кричи. Я хочу приказать себе кричать так громко, насколько только возможно. Кричать пока голос не покинет меня, а горло не будет гореть и болезненно вибрировать. Кричать, пока не закончится дыхание, руки не перестанут дрожать, а пальцы подгибаться. Я замахиваюсь, не обращая внимания на воду, расплескавшуюся, скорее всего, по всей комнате. Через секунду звон разбившегося предмета заполняет помещение. Неуверенна, что это было правильно, но мне определенно стало чуть легче. Многочисленные керамические осколки разметались в разные стороны, а мокрое красноватое пятно на стене медленно тонкими каплями стекает к полу. Часто дышу, легкие уже перенасыщены кислородом, но не могу перестать вдыхать воздух глубокими отрывистыми вдохами. Вдруг крохотная мысль о том, что сейчас лишь четыре часа утра и шум, скорее всего, слышали все, кто есть в доме, проникает в сознание. Я поворачиваю голову к двери и почти боязливо смотрю на нее, ожидая, что сейчас кто-то войдет и увидит результаты моей несдержанности. Не двигаюсь с места и не отрываю глаз от двери, но не через секунду, не через минуту никто не стучится. Просто тишина, а я спрашиваю и спрашиваю себя о том, почему стою уже в нескольких сантиметрах от двери. Часто моргаю, подношу пальцы к лицу и протираю веки, стараясь убрать странные ощущения. «Ты не можешь спасти даже саму себя», — кажется, так сказал обо мне Кирихито. Я Нанами, девушка, не имеющая возможности потерять близких ей людей. Химемико, Котару, Хранители, все они стали занимать необыкновенно большое место в жизни, и с каждым мгновением их влияние все больше распространяется. Я девушка, которая не может найти в себе силы и мужество, чтобы все рассказать. Я едва не ненавижу каждую свою составляющую, раздражающую и взывающую к молчанию. Несколько десятков дней непоколебимой тишины, сквозь которую не может пройти ни одна правда и истина. Поэтому я поднимаю руку и открываю дверь. Делаю шаг в слабо освещенный коридор и поворачиваю направо, к комнате, расположенной почти в самом конце коридора. Здесь всего три комнаты, одна из которых моя, поэтому было просто запомнить, где сейчас живет Лис. Между резкими вздохами, сжимаю сотню раз пальцы и стараюсь не растерять самообладание и решительность, которую построила. Босые ноги беззвучно ступают по полу, и буквально через шесть шагов я оказываюсь лицом к двери в комнату Томоэ. Провожу руками по ткани платья, не отдавая отчета в действиях. Мое сердце стучит так громко, что боюсь его можно услышать, даже находясь по разные стороны двери. Поднимаю руку и стучусь один раз, второй, на третий тихий удар мне не хватает сил. Опускаю руку, прижимая ее плотно к телу, сжимаю зубы, прислушиваясь к звукам за дверью. Несколько секунд ничего не происходит, и я едва успеваю подавить нервный выдох или всхлип, когда дверь открывается. Передо мной стоит Томоэ, он немного щурится, но не ото сна, а словно он сильно устал. Замечаю, как расширяются глаза Лиса, а их цвет становится более темным, когда он осознает, что это именно я постучалась в его дверь. — Я хочу поговорить. Мой голос слабый и я слышу, как он дрожит, но все равно подавляю в себе желание сбежать и спрятаться в той комнате. Обилие тканей в одежде Томоэ не может сравниться с количеством слоев страха, под которыми я погребена. — Ты в порядке? — спрашивает он, оглядывая меня с ног до головы. Брови Лиса хмурятся, когда его глаза вновь натыкаются на порез на шее. Я открываю рот, боясь начать заикаться или того, что мне просто не хватит кислорода. — Да, — отвечаю я, но тут же спотыкаюсь. — Нет. Не знаю. Мы можем поговорить? Томоэ отступает в сторону, позволяя мне пройти внутрь комнаты. Я сдерживаю внутри себя благодарный выдох за то, что Хранитель не закрыл передо мной дверь. Снова провожу пальцами по платью, которое кажется слишком коротким, чересчур мягким и таким, за которым я не могу спрятаться. Мои руки и ноги открыты, лишь плечи скрыты за волосами и это моя единственная защита. Комната Томоэ выглядит точно так же, как и моя. Лишь стены покрашены в более темный оттенок карамельного цвета. Подхожу к краю кровати и осторожно присаживаюсь, плотно прижимая ноги друг к другу, и кладу поверх коленей руки с переплетенными пальцами. — Извини, если я разбудила тебя. Он складывает руки на груди и встает у противоположной стены, наваливаясь на нее спиной. — Я не спал, — произносит он, не моргая смотря на меня. Усталость постепенно спадает с его лица, заменяясь странным вниманием. — Точнее не мог уснуть — думал о том, что произошло. Потребность извиниться за это резко всплывает в голове, но я плотно сжимаю губы. — Что происходит? — Голос Томоэ заставляет меня поднять глаза на него. Он пристально смотрит на меня, и внутри начинает медленно плавиться моя решительность, но я точно знаю, что уже не сбегу. Я пыталась избегать взглядов и контактов с Хранителем, надеясь тем самым, подавить землетрясение в своей груди. Думала сбежать из города и отрезать себя от этого мира, чтобы не усложнять жизнь Лису и Мизуки. Хватит. — Я не была честна с тобой, и я очень виновата, — тихо произношу я, приказывая себе смотреть на Томоэ. — Прости за то, что оскорбила тебя своим недоверием и ложью. Кажется, он поражен моими словами. Вижу, как он старается оставаться неподвижным и не показывать своего удивления, но глаза полностью выдают его. Я прикасаюсь пальцами к губам, будто в защитном жесте. Думаю остановить вырывающиеся и приобретающие форму мысли, но я уже не в состоянии прекратить поток слов. — Я лгала тебе, — продолжаю я, хватаясь за остатки решительности. — Лгала, когда говорила, что иду заниматься с Кей. Когда говорила, что все хорошо, потому что ничего не в порядке и совершенно далеко от этого состояния. Я солгала, сказав, что у меня отравление. Я стараюсь дышать ровно, но глотки воздуха запинаются друг о друга. Он хмурится, немного наклоняет голову и так же внимательно смотрит на меня. — Что ты имеешь в виду? Я начинаю нервничать и чувствовать, как снова дрожит каждая часть тела. Мне не достаточно пространства в комнате, и я задыхаюсь от нехватки кислорода в четырех стенах. Опускаю глаза и смотрю на все что угодно кроме Томоэ. В памяти отпечатывается каждая деталь обстановки, каждая мелкая вещица, пока я собираю по кусочкам храбрость. — Посмотри на меня. Голос Хранителя звучит неожиданно твердо. Поднимаю взгляд на него, и все нервные окончания моего тела посылают панические импульсы в мозг. Я должна так много рассказать ему, но одновременно мне стоит произнести всего пару слов, чтобы все пошло неправильно. Хотя, возможно, все именно так и должно быть, потому что предыдущий год — это череда нелепостей и огромного, до абсурдности невероятного количества всего неправильного. И я не могу отделаться от ощущения, что прямо сейчас могу все разрушить. — Ты помнишь ту ночь... — на выдохе произношу я, не спрашивая его, а утверждая. Я вижу, как играют желваки на его скулах. Он неотрывно смотрит на меня, и по его напряженному телу, понимаю, что он сдерживает себя, чтобы не подойти ко мне. Старается оставаться без движений и стоять у противоположенной стены. Я не знаю, радует меня этот факт или нет, потому что говорить все равно становится все сложнее и сложнее. Когда собираюсь произнести слова, открываю рот, но вместо предложений вырывается лишь что-то похожее на всхлип. Мне хочется обхватить себя руками, прижать ноги к груди и вжаться в угол, чтобы не испытывать страха. Я едва не раскалываюсь на части, когда Томоэ делает шаг в мою сторону. Не смотрю на него, потому что не смею поднять глаза, чувствуя себя слишком раздавленной. — Скажи мне, что происходит? Он произносит это так нежно, что я не могу сдержать слезы, накопившиеся внутри. Лис садится передо мной, и в голове, словно фотография, проявляется момент, когда он точно так же промывал порез на шее. Слабые и трепетные касания, будто он боялся, что может сломать или повредить меня. В его голосе слышится волнение и какая-то хрупкость. Лис пальцами касается моего подбородка, приподнимая его. Из-за слез его силуэт выглядит немного расплывчатым, и я часто моргаю, стараясь прояснить зрение. Глаза Хранителя — это два океана с дымчато-розовой водой, подвергшейся исключительно мощному порыву ветра. — Пожалуйста, поговори со мной, иначе еще две секунды и я сойду с ума. Снова размыкаю губы, но во мне не достаточно сил, чтобы произнести эти слова громче, чем едва слышный шепот. — Я беременна. Замирает мое тело. Застывают все звуки. Время перестает существовать. Вижу, как каменеет каждый мускул Лиса, пальцы, держащие мой подбородок, похожи на металл, а взгляд, напротив, теряет четкость и сфокусированность. Я могу слышать лишь его глубокое дыхание, которое слабым шелестом вылетает из его полуоткрытых губ. Он делает долгий, долгий медленный вдох. Его приглушенный выдох кажется таким, словно на него у Хранителя уходят последние остатки энергии. Мне кажется, что сейчас я потеряю сознание, и это выглядит куда более приятным исходом, чем ощущение неизвестности и страха. В легкие небрежно выбросили пепел от сигарет, и их неспешно обжигает этот тлеющий мусор. Томоэ не двигается в течение нескольких секунд, показавшихся десятками лет. Я была на миллион дней старше, когда за одно мгновение все меняется, ломаясь и расклеиваясь. Ломается спина, пальцы, губы Лиса. Он опускает глаза и следит за тем, как его руки очень нежно и неторопливо поднимаются по моим предплечьям. Потом Томоэ осторожно гладит мои плечи, легко затрагивая кончиками пальцев шею и ключицы. Когда мое тело превращается в расплавленный сахар, он собирает меня, обнимая руками. Он сжимает крепко, но в тоже время осторожно, словно Лис еще не набрался храбрости для этого. Томоэ поднимает голову и одними губами произносит: — Любовь моя. Я приказываю себе дышать и подавлять пожар в легких. Этот удивительный насыщенный фиолетовый цвет его глаз, возвращает мне цельную форму. Его глаза сияют едва сдерживаемыми эмоциями, и вот сейчас, мне кажется, в нем чувств больше, чем может вынести любое живое существо. И я падаю, падаю, падаю от этой улыбки на его губах. Хранитель улыбается самой широкой улыбкой, которую я когда-либо у него видела. Кто-то словно разбросал на его губах звезды, которые согревают мои одеревенелые конечности. Я тянусь к нему, наклоняюсь к его губам, ощущая, что еще немного и слезы новым поток хлынут из моих глаз, обжигая скулы. Я хочу как можно ближе прижать его к себе, но Томоэ наклоняется и обхватывает руками мои бедра, опуская голову на колени. Слезы, которые я старалась сдерживать и проглатывать, вырываются на поверхность. Наклоняюсь над Лисом, чувствуя избыток крови в сердце, который заставляет меня дрожать. — Нанами... — приглушенно шепчет он мое имя. Я дрожу, трясусь в его руках, не зная, что говорить и должна ли я вообще это делать. Черта проигравших, за которой я оказалась, растворилась, смылась моими же собственными слезами, которые я не могу остановить. Томоэ тот, кто вдохнул жизнь в частицы надежды, непоколебимо разрушенные страданиями и симптомами недоверия. Это вторая жизнь, которую я переплету с Хранителем.