Глава 7
16 апреля 2016 г., 00:07
Апрель. Листики распустились, ветра теплые, весна. Минуло два месяца с тех страшных событий, о которых никто при главреде старался не говорить. Окна во всей редакции открывали в порыве надышаться сладкими запахами, все быстрее убегали с работы в поисках романтических приключений, статьи наливались любовными мотивами. Все наполнилось жизнью, бурлило, цвело, кроме, разве что, одного члена коллектива.
— Да ты что, одурела?! — разнесся чей-то голос по сонной еще редакции. По коридору шествовали две девушки, одна из них с пятном от кофе на юбке. Обе казались раздраженными, но больше все же жгучая брюнетка Леночка. Именно ее бежевая юбка-карандаш подверглась атаке молодой перспективной Алены. Беловолосая красавица догоняла коллегу и разговаривала с ней на повышенных тонах, непозволительных для рабочего общения. Непозволительных между корректором и обзорщицей.
— Прекрати. Истеричка, — спокойно отозвалась Лена, ухмыляясь своими пухлыми губками, выкрашенными в цвет спелой вишни.
— Что «прекрати»?! Ты с ним как разговаривала? Это, ты считаешь, нормально? Значит, как мне с тобой — так соблюдай рабочий этикет. А как с ним — так «уси-пуси-хренапуси»?! — блондинка дернула Лену за рукав, и та не упала лишь благодаря шпильке, крепко вцепившейся в пол. На такое нахальство хладнокровная брюнетка выудила ловким движением кофе из рук проходившего мимо Игоря и выплеснула на джинсы Алены.
— А так тебе нравится, м? Интересный способ решать вопросы, верно? — корректор выгнула темную бровь и насмешливо ухмыльнулась, пока Алена, чертыхаясь, отряхивалась и уже набиралась сил перед броском. Правда, зря девушки забыли про Игоря, который никуда не делся и все еще стоял рядом, весьма возмущенный и ожидающий объяснений.
— Так! Барышни, если вы считаете, что это нормально — устраивать свои кошачьи разборки перед начальством, то у меня для вас плохие новости. К тому же, спасибо поставщикам нашего буфета, этот кофеек стоит восемьдесят рублей… — Он указал на маленький картонный стаканчик, печально свалившийся к ногам спорщиц.
— И что, тебе на меня восемьдесят рублей жалко? — сверкнула глазками Лена, поправляя свою копну черных волос. Ее губы расплывались в нахальной ухмылке похитительницы сердец. — Пф. Начальник.
— Ну вот! Вот, вот, смотри, ты опять это делаешь! — блондинка топнула ножкой, облаченной в красный кед, и сжала кулачки. — Я тебе задницу надеру когда-нибудь!
— Ой, а. Прекрати. Я себя веду так, не заигрываю я с ним, на кой ляд он мне сдался такой жмот!
— Ах, тебе только жмот не сдался! — Алена вновь вцепилась в подругу смертельной хваткой.
— Слышь, базар, пошли к Лихареву! За жмота отдельно ответите! — Игорь чуть не присел от такого нарушения субординации. Он вообще был парнем простодушным, но данная ситуация могла вывести из себя кого угодно. Так что ловкие сильные руки вцепились в плечи девушек, и редактор, разняв их по обе стороны от себя, конвоировал нарушительниц в кабинет Константина Сергеевича.
На ковре девушки отвернулись друг от друга в разных направлениях. На главреда они тоже не смотрели. Лена с упоением рассматривала свой маникюр, ни одной мышцей лица не выказывая напряжения. Алена же явно переживала за дальнейшее развитие событий.
— И что? Ты привел их ко мне, потому что они отобрали у тебя кофе и разлили их друг на друга? — Лихарев явно не был впечатлен донесением и смотрел на Игоря исподлобья. Тот нервно дергался, злился и не ослаблял хватку.
— А еще обозвали жмотом и даже не извинились! Лихарев, я понимаю, что я не всегда физически появляюсь на работе, но мою должность все же можно как-то уважить! Вон, смотри, эти фифы даже на тебя внимания не обращают!
Сергеевич вздохнул и отложил бумаги, которыми был занят до этого.
— Рассказывайте. Что у вас случилось и почему нарушаем этикет? Я так понимаю, Лена, это ты? В чем проблема у вас вообще?
— Она меня облила, — спокойно отозвалась Елена, ухмыльнувшись. — Ну простите меня, Игорь. Я думала, вы нормальный мужчина, уж не пожалеете девушке кофе.
— Нет, я пансексуал-феминист, не поддерживающий глупые правила старой патриархальной эпохи, — Игорь в ответ чуть язык не показал.
— Лена! — Алена вновь топнула ножкой. — Ну прекрати ты уже и извинись нормально!
— А я как извинилась?
— Будто вы спали уже вместе пару раз!
— Тихо! — Лихарев повысил голос и встал из-за стола. Он тут же вырос перед девушками, водя мрачным взглядом между ними. — Кончайте этот балаган. Это неподобающее поведение — перед моим лицом в частности и в трудовом коллективе вообще. Вы можете все выйти из издательства и решить все свои вопросы. Цена — прогул. Устроит? Если нет, тогда отвечайте по делу. Тебя это тоже касается, Игорь… И перестань уже ныть из-за денег. На, купишь себе еще, — Сергеевич достал из внутреннего кармана пиджака стольник и протянул другу. Игорь тут же сменил гнев на милость и приготовился блюсти закон и порядок.
— Ох, не надо мне от мужиков подачек, — Лена быстро достала деньги и вернула их главреду. — Спасибо, конечно. Не перестаю убеждаться в своей правоте на этот счет. А что до конфликта, так ее и успокаивайте. Она на меня вылила кофе. На юбку! На новую, между прочим.
— Извините, Константин Сергеевич… Ну что она такая стерва, а? — Алена вдруг скуксилась, а по щекам потекли слезы. — Она заигрывала с одним из обзорщиков, а я должна терпеть и смотреть… — девушка всхлипнула и, уже не в силах сдерживать горечи, выдала все как есть. Брюнетка закатила глаза.
Лихарев приподнял брови и переглянулся и с Игорем. Тот пожал плечами.
— Ладно, я промолчу о том, что о всяких романах на работе я уже предупреждал… Хотя напомнить, что у нас не так давно из-за этого сотрудник уволился, — имя Чеха Сергеевич предпочитал не называть вслух, чтобы не напоминать себе лишний раз о нем. Обезличил ситуацию. — Но какое вам, Алена, дело до романтических пристрастий, м… вашей подруги, я понимаю? Вам этот обзорщик тоже очень нравится, или что?
— Вот да, какое вам, Алена, дело? — язвительно фыркнула брюнетка, отчего блондинка только пуще разрыдалась.
— Лихарев, не тупи… — процедил сквозь зубы Игорь. — Тут все ясно-розово, как божий свет…
— Она меня уже замучила своей паранойей, — Лена переместила центр тяжести на другую ногу, складывая руки на груди. — Если уж откровенно. Вот и я говорю, против Константин Сергеевич романов. Не буду я здесь никого заводить, дура я, что ли? Нет же. Носится со своими догадками, все мозги мне уже выела, — Лена раздраженно повела плечами. — А сегодня вообще решала вопрос по статье, а эта ненормальная налетела на меня и вон чего учудила. А мне еще целый день так работать. Как неряхе… Злости не хватает.
— Ну так потому что! Нормально надо разговаривать ибо! А ты меня провоцируешь. Постоянно. Веди себя тогда всегда холодно, а не так вот. С этими улыбочками, ужимочками… Тьфу… — Алена утирала слезы тыльной стороной ладошки, стараясь на «подругу» не смотреть.
— Ну перестаньте, — Лихарев вздохнул. С предположением Игоря по поводу истинной сути отношений никто не спорил. И правда, все было ясно. А Сергеевич, не в силах видеть женские слезы, отошел к столу и вернулся уже с пачкой бумажных платков, которые протянул Алене. — Вот, возьмите. И вот кулер, налейте себе воды, успокойтесь.
Обида Алены стала очень понятной самому Лихареву, и теперь он смотрел на девушку с сочувствием. А на Лену — без прежнего раздражения.
— Даже если вы не собираетесь никого заводить, — главред перевел взгляд на брюнетку, — прислушайтесь к просьбе и не провоцируйте никого. Ни окружающих, ни вашу… — Лихарев снова вздохнул, но решил продолжить использовать это слово. — ...Подругу. Как мы все увидели, вы и правда ведете себя вызывающе. Вы же, Алена, слишком ярко реагируете. Оставьте свои ссоры вне работы. Можете обливать друг друга чем угодно и сколько угодно, но дома. Можете бить посуду и рвать волосы. Но лучше спокойно поговорите и придите к общему решению. И чтобы больше я не слышал о том, что кто-то чего-то не поделил из-за ревности… — Под конец голос Сергеевича затих, а взгляд затуманился, обратившись куда-то за пределы кабинета и находившихся в нем людей. Даже Игорь перестал корчить кривую мину и вертеть носом, наблюдая за тем, как личная драма одерживает верх над тираническим сволочизмом начальника.
— Ладно. Спасибо, Константин Сергеевич. Извините нас. И вы, Игорь, — Лена кивнула и поспешила утянуть из кабинета подругу за локоть.
— Да, простите, — страдальчески лепетала Алена, утираясь бумажными платочками. — Спасибо большое... — и девушки скрылись за дверью главреда.
Лихарев молча вернулся на место, а Игорь последовал за ним, не позволяя исключить себя из поля внимания. Он взгромоздился задницей прямо на стол, на бумаги, к которым едва потянулся Костя.
— Чего ты еще от меня хочешь? — хмуро спросил Сергеевич, опуская руки перед ужимками редактора.
— Костя, тебя чего-то совсем развозит. Ты эти два месяца в трауре ходишь. Никто ведь не умер. Ну а в остальном ты сам виноват, нет?
Лихарев грустно усмехнулся, опуская взгляд.
— Ну да… Не хочу, чтобы на эти грабли еще кто-то наступал. Видеть все эти мелодрамы не могу больше. А что, они правда лесбиянки?
— А сам не видишь?
— Кошмар, — на сей раз усмешка вышла более веселой, хотя и досадливой. — Слушай, составь мне отчет по процентному соотношению натуралов и прочих в нашем редакции. Мне уже даже интересно. Может, это я, как начальник, на всех в этом ключе влияю?
— Нет, Костя, просто все мы творческие люди. А творческим людям свойственно бунтовать против нормальности. Иногда — в таком ключе, — Игорь снял очки и начал медленно протирать их футболкой. Он как-то растерял свою ехидность и переключился на другую тему. — Слушай, я хотел с тобой еще кое о чем поговорить, раз уж я здесь, а ты все равно не занят, — он поерзал на поверженных документах задом, и те зашуршали под грубыми джинсами брюнета. Лихарев страдал. — Может, уже пора тебе, а? В смысле, нанять кого-то на должность… редактора отдела культуры. Артема, бишь… Я понимаю, что не мне тебе в этом смысле советы раздавать, я вообще просто сайтом занимаюсь, но уже два месяца прошло, а синяки под твоими глазами все увеличиваются и увеличиваются. Мужик, ты в полном объеме выполняешь две работы. Конечно, ты за это даже денег получаешь больше сейчас, но только результат, откровенно говоря, не очень. Это я и про язык, который ты уже на плече носишь, и о том, что на качестве это не сказывается. Просто времени и сил не хватает; там народ из тех, кто те же материалы просматривает, просто воет порой.
Костя запустил руку себе в волосы, почесывая затылок и шею. На его лице читалось откровенное нежелание что-то менять и двигаться дальше. Но репутацию журнала он просто не имел права портить. Ведь личное — личным. А работа — работой…
— Да, наверное, ты прав… Но только если новый человек будет работать не хуже. И в штат нанимать не буду. Пошли все к черту, это мое…
Игорь улыбнулся. Лицо его светлело сильнее, сильнее, веселая дурь вернулась в глаза, и редактор шутливо потискал Сергеевича за щетинистую щеку.
— Ну вот и умница. А вообще, Лихарев, пошли в бар. А то ты зачахнешь и состаришься, и мне станет скучно с тобой общаться. Что тебя спасет — так это вкусный кальянчик, хороший вискарик и попочка какого-нибудь мальчика. Секс от всех проблем спасает, мне-то поверь!
Костя только закатил глаза и вздохнул. Ну не любил, не любил он это слушать…
***
Особенно когда это повторяется уже пятнадцатый раз за этот день. Артем вздохнул, косясь на изливающую очередные умные и невероятно оригинальные идеи Леру. Она оказалась не такой замечательной хозяйкой, как говорила. Да и Артем, правда, не стремился ей помогать или как-то способствовать ее быту. Работу он уже нашел. Домой старался возвращаться как можно позже, а уходить как можно раньше. Его приютило другое издательство. На должности поменьше, конечно, но зато тепло, сухо и работа не пыльная. — Моя мама хочет, чтобы мы к ней съездили! — заявила своим писклявым голоском Соловьева, поглаживая свой еще пока даже не намечающийся живот. При взгляде только на эту часть тела у Чеха теплело лицо. — И что? — холодно отозвался молодой человек. Его ярость все больше теперь жгла душу, а не вырывалась наружу. На этой ярости он и жил, стремясь закончить каждый новый день не жестокой расправой над девушкой и над собой. — Мы поедем. — Лер, у меня работа… — Ой, знаешь, у меня-то ее больше! — она победоносно улыбнулась, когда Артем болезненно поморщился. — Ладно. Съездим, — раздраженно отозвался Чех и поднялся из-за стола. Девушка переехала, конечно, к нему. Мите пришлось найти другое место для проживания, но друг часто навещал рыжего. Чему Артем был благодарен безмерно, ибо он частенько мечтал о том, чтобы просто повеситься. Квартира превратилась в клоповник. Лера оказалась та еще хламовница, тащила к себе под крыло все, что видела. Много покупала лишнего и совсем не жалела зарабатываемых Артемом средств. Свои же деньги в общий бюджет семьи не вкладывала. Чех терпел… Но и это было еще не самое худшее. Артем просто не представлял, что его жизнью все это время, фактически, манипулируют. И поскольку он оставлял матери своего ребенка слишком много свободного времени, та без стеснения дружила со старым врагом, а он не с меньшей наглостью звонил Соловьевой в любое время. «Ну привет, Лера. Как дела у тебя?» — чуть не мурлыкал в трубку Малиновский, в очередной раз отрывая девушку от домашней работы. — «Я тут, похоже, скоро все-таки вернусь в издательство. Вакансия появилась!» — Ну правильно, Артема же уволили, — ехидно отозвалась Круглая. Она давно себя почувствовала чуть ли не великой интриганкой со своим собственным партнером, ворочая чужими жизнями. Самоуверенность делает страшные вещи с людьми, а особенно с такими тщеславными и малодушными. Лера быстро возомнила о себе слишком много; отношения, о которых она мечтала, обезличились и превратились в жалкий фантик. Но ее это более чем устраивало, ведь на фоне посеревшего от горя Артема она сама себе казалась талантливой звездой. «Да уж. Хотел бы я увидеть его лицо, когда он об этом узнает… Ох, ты просто не представляешь, как я был рад тебя встретить. Если бы не ты, Лер, не торжествовать мировой справедливости», — Соловьева этого не видела, но у Дениса горели глаза и тянулась плотоядная ухмылка. Ему приятно было нахваливать ее. Ведь игра велась не только с чувствами Чеха — Лера сама оказалась занятной простушкой, только вот ее характер поддался давлению еще в начале. И теперь пришло время намекнуть, что она — орудие, пусть и весьма полезное. Пора было подарить девушке немного правды. — В чем это, интересно? — и Круглая, конечно, тут же клюнула на приманку. — У тебя какие-то личные счеты с Чехом по работе? «Ага. Ты думаешь, почему он меня взаимно не любит?» — Денис усмехнулся. Он опять повесил нарисованного человечка у себя на бедре — ох уж эти привычки! — «Он увел моего любовника. Увел у меня Лихарева. И отобрал мое место». — Увел… любовника? — Леру что током прошибло. А она мечтала быть девушкой при красивом парне, нормальном, да еще и у нее под каблуком. А тут гей. — Так он… Так вот он почему уволился. Он педик. Выходит, я от такого мужика беременна?! Лучше бы ты мне этого не говорил! Хоть аборт делай, а… — Круглая начала сновать по комнате и что-то неразборчиво бормотать. — Какой кошмар, а… Это же ужас... «Ну а что, ты думаешь, он на тебя так-то больше не смотрит?» — Малиновский рассмеялся. Он даже не скрывал, что ситуация забавляла его; а Соловьева все равно не могла в полной мере понять, что смеются над ней. — «Глупая ты, Лерка. Но это ж неплохо! Он тебе не муж. Половой жизни у вас нет. Зато есть его преданность — ребенка-то он не бросит — и его деньги. Пользуйся и делай, что хочешь. Нечего тут расстраиваться. Родишь — и куда лучше себе мужика найдешь». — Ага. Найду. А голубого этого куда девать, а? — раздраженно отозвалась Лера, скуксившись. — А ты теперь за Лихаревым охотиться будешь? «Да нужен мне этот Лихарев. Мне сейчас еще пару строк в резюме с приличной должности — и мы с ним еще посмотрим, кто лучше будет. Еще тебя к себе возьму», — рассыпался издевательскими обещаниями Малиновский. — «А Чех — это до тех пор, пока не родишь. Аборт он тебе делать не даст — клянусь, он, судя по твоим рассказам, за этого ребенка Луну с неба достанет. Он же не мешает тебе? К интиму не склоняет, жрет мало, деньгами обеспечивает. Ну и живи, сколько живется. Я же говорил тебе, говорил и не соврал: он твой настолько, насколько сама захочешь». — Да уж, не соврал. Лис, — девушка вздохнула. — Ладно, к тебе-то я пойду. Такой начальник будет просто благодать. А Артем… Ну, значит, буду искать себе пока кого-нибудь еще. Раз он педик… Ну ладно, расстроил ты меня. Ну да ничего, выкрутимся. Давай, удачи! Позвоню тебе через пару дней, ладно? «Пока-пока».***
Денис сбросил вызов и вышел из уборной, направившись в сторону приемной Лихарева. Было утро, было тихо. Издательство приняло его холодно, но приняло. — Посмотрел я твое резюме… — натянуто начал Лихарев, когда Малиновский предстал перед ним, гордо задрав нос. — В общем, у меня нет причин тебе отказывать. Я знаю, что ты можешь и что не можешь, чему еще научился — посмотрим. Но осесть здесь даже не мечтай. — Это ты так по-прежнему не смешиваешь личную жизнь и работу? Ох, Лихарев-Лихарев… Ладно, ты мне плати только, а я уж не подведу, — Денис улыбался. Его сейчас вообще ничто не могло расстроить, а мрачный вид Лихарева, одинокого и несчастного, был отдельной усладой. Говорить о Чехе и нарываться после такой победы Малиновский, конечно, не собирался. Собирался он только праздновать… — Я тут! — влетел Денис в редакцию и тут же облокотился на стол Леры, победоносно пританцовывая. — Прекрасно выглядишь. И настроение прекрасное! И это место — мое! — он устроился за бывшим столом Чеха, подавляя в себе желание закинуть на него ноги. — Боже, как я рад снова работать за приличную зарплату, а… Надо это отметить. Все в редакции недоумевающе смотрели на Малиновского. Сонечка и вовсе не могла оторвать глаз, надолго отвлекшись от работы. Однако Дениса это не заботило. Он очень скоро влился в ту часть коллектива, которая была ему близка, а главное — привел с собой Соловьеву. Она все еще могла быть полезна ему. А для того, чтобы загладить впечатление о себе, которое он не так давно испортил неожиданным открытием, следовало продолжать демонстрировать свою поддержку. Денис все свободное время едва ли не водил Леру за ручку, секретничая с ней о том, как манипулировать людьми. А главные модницы и светские львицы издательства охотно опекали корреспондентку в вопросах красоты и нарядов. Та должна была стать настоящей принцессой — принцессой, которая увела видного парня, забеременела от него, а теперь приобрела всеобщую поддержку. — Эх… — Лера никогда не начинала разговора с прямого освещения проблемы, что заставляло ее коротко, но очень жалобно вздыхать и грустными глазами коровки на пастбище смотреть в пустоту чужих душ. — Чего такое? — с улыбкой смотрел Малиновский. Он и еще пара девушек сидели на диванчике в кафетерии, мило перемалывая кости коллегам. — Да вот, как вы мне и посоветовали… — здесь Лера сделала многозначительную паузу, способную утопить в этой самой своей многозначительности всю редакцию и заразить глубинным смыслом. — Приобрела я себе те самые юбку и блузку. Красиво, конечно, но деньги. Дорого это все очень. Не представляю, как свои расходы сделать не такими тяжелыми… — Милая, а парень тебе на что? — рассмеявшись, заметила одна из девиц. — Ты что, только свою зарплату тратила? Ты ведь у нас будущая мама, и если твой Артем настолько хорош и заботлив, как ты рассказываешь, он ни в чем не должен тебе отказывать! — А он такой трудоголик всегда был, что вас двоих в полном объеме точно должен обеспечивать, — подытожил Денис. — А твое счастье — это залог здоровья будущего ребенка. Думаю, он в равной степени хочет и того, и другого. — Да, кстати, а вот новый телефон у тебя — это же он подарил? — вторая сорока тоже включилась в разговор, жадным взглядом вцепившись в гаджет, который Лера в этот момент достала из сумочки. — Это? — Лера тут же отвлеклась от всех прочих речей, ясно понимая, что пора было блеснуть своей личной жизнью. — Конечно! Вот я сама и купила все, жалко его, такие деньги на меня тратить… Он мне действительно все-все-все. Хочешь фрукты? Вот тебе фрукты. Хочешь побрякушки? Держи их! — Круглая сладко хихикнула, сложив ручки в притворном умилении. Взгляд ее при этом постоянно цеплялся за Дениса, словно сверялась она с ним. — А какой он ми-и-и-и-и-и-и-и-илый, вы не представляете… — Просто ужасно жаль, что мы с ним не поладили в свое время. Но что поделать — мы с Чехом друг другу конкуренты… А вот кому-то везет, — Денис обнажил белые зубы, весьма довольный игрой Соловьевой. Он так увлекся этим фарсом, что даже не заметил Лихарева, который покупал кофе рядом и стал свидетелем маленького корпоративного спектакля. Впрочем, именно на такую аудиторию представление и было рассчитано, нет? Лихарев не понимал, почему все, во что он верил, перевернулось с ног на голову. Не просто ушло, утекло и ускакало, а объявило войну с той стороны. То, что раньше казалось Косте следствием в том числе собственных ошибок и опрометчивых решений, выглядело настоящим предательством. «А как же “всегда буду любить”?» — задавался он вопросом и никак не мог сложить два и два. Из-за таких вот сцен Лихарев с каждым днем все крепче убеждался в правильности своих действий. «Наверное, он просто не смог сразу признаться в том, что сблизился с этой Лерой и потому винил себя. Может, оттого и агрессия была по отношению к ней. Может, он просто не хотел, чтобы эта измена раскрылась…» Все это вывело чувства Сергеевича на новый виток злобы и обиды. Чех стал в его понимании кем-то наподобие Малиновского: пригрелся под боком, жил в ласке и тепле, а когда пришли новые потребности — не смог сразу выбрать, что важнее. Это еще сильнее отвратило Лихарева от каких-либо отношений. Он все чаще говорил Игорю, что теперь-то понимает, почему тот предпочитает одноразовые связи (хотя Игорь протестовал и пытался объяснить, что дело не в этом). Но хоть Костин мозг и точила бесконечная ложь и слепота, хотя соль осела на раненом сердце, он не мог перестать любить Артема. И как любой человек, опьяненный этой страшной привязанностью, не мог сполна поверить в ту клевету, которую сам себе придумал. — Слушай, ну неужели у него все так хорошо? — мучился Лихарев, забившись в темный угол в каморке Игоря. — Лера счастливая, прилично одета, даже стала увереннее в себе… — Если ты хочешь знать мое мнение — нет, они не постят совместные фотки в инстаграм и даже на свои странички. Даже Круглая. У Чеха все глухо. Честно говоря, я вообще все это время почти не могу до него дозвониться или списаться с ним, что уж говорить о вестях с фронта. — Может, он просто начал новую жизнь, — Костя поморщился. — Зачем поддерживать какие-то общие контакты со старой… — Не перегибай, Лихарев, — Игорь поправил очки. — Вы два года были вместе. И вы охуенно подходили друг другу. Я не знаю, что там с Артемом, но не делай из него врага. Ему досталось…***
…Вечером того же дня, когда Лера поняла, что просто так ей деньги на новые туфли никто не даст, круглые глаза намокли, а лицо порозовело сильнее, чем обычно. Картинно положив руку на живот, Соловьева приняла боевую позу, пытаясь привлечь внимание отвернувшегося от нее Артема. — Слушай, у всех парни как парни, а мне чмо какое-то досталось! Я твоя девушка! Я от тебя беременна! Ты не можешь хотя бы немного обо мне позаботиться?! Между прочим, мои срывы вредят ребенку! А ты только и делаешь, что доводишь меня! — она грубо утерла лицо, смазывая слезы, сопли и косметику. — Ты вообще мне благодарен должен быть… Ты из этих голубых, а я терплю! Терплю, потому что ты сказал не делать мне аборт. А больше ты никаких усилий приложить не хочешь, кроме своих «Лера, подожди», «Лера, я для ребенка все сделаю»?! — Лера, прекрати орать… — Артем смотрел на девушку абсолютно диким взглядом, но лицо зафиксировало в одном спазме спокойствие и уверенность. — Я и так пашу в три ставки. Но твои запросы все растут. Ты переживешь без шмоток, у тебя и так их столько, что жопой жуй. — Нет! Месяц прошел — уже что-то другое в моде! Я не могу, ты столько работал в журнале, неужели не видел, какие там девушки? Хочешь, чтобы надо мной смеялись так же, как в начале? А я, между прочим, стала на выставки и модные показы ездить, там надо соответствующе выглядеть! — Лера поморщилась, а потом, вдруг вспомнив, добавила еще вдогонку, спокойнее и требовательнее: — Мне еще нужно на этой неделе в парикмахерскую, покраситься и обновить стрижку. А то из-за тебя в последний раз мне пришлось самой оплачивать всю одежду, теперь мне на остальное не хватает. Хотя чтобы выпить с девчонками в баре в выходные, я уж найду что-нибудь… — она мстительно хмыкнула и растянула однобокую улыбку, глядя исподлобья на Артема. Этому она тоже научилась у Малиновского. — В каком баре? Тебе нельзя, у тебя ребенок. Хочешь, чтобы родился таким же уродом, как… — Артем проглотил оскорбления, все еще видя перед собой девушку. Невоспитанную, убогую, запутавшуюся, зазнавшуюся, но девушку. — Что ты хочешь? Я даю тебе деньги, и ты не вредишь себе и тому, кто не виноват в том, какие у него родители? Так? Договорились? — Да, — коротко ответила Лера. Ее истерика тут же выключилась, слезы остановились, а наманикюренная рука вытянулась ладонью вверх. Артема прошили насквозь невинно хлопающие ресницы. Молодой человек со вздохом выудил из кошелька большую часть купюр и вложил в ладонь девушки.***
«Как устал я от всего. Даже этот кризис. Скоро и с моей зарплатой придется переходить в режим жесткой экономии», — думал Лихарев, когда в очередной раз посмотрел на чек и количество сдачи. Правда, сам виноват: прошло еще два месяца с момента его разрыва с Артемом, наступил июнь, а Костя, вместо того чтобы успокоиться, только сильнее погружался в алкогольную анастезию. В продуктовые магазины он ходил почти исключительно за крепкими напитками: виски и коньяк стали частыми гостями дома. А все потому, что Лихарев послушался Игоря и попытался найти утешение в объятиях в меру доступных, в меру невинных парней, которые искали опытных любовников в мире ночных клубов. Костя не смог от этого отказаться хотя бы потому, что, оставшись в одиночестве без энергии Чеха, он особенно остро почувствовал набегающий возраст. Совсем недавно главреду исполнилось сорок, и ему самому это показалось страшным, несмотря на заверения окружающих и прежние (может, даже более голодные) недвусмысленные взгляды барышень и мужчин из гей-баров. А седина, которая совсем немного пробилась на висках и в густой щетине, вовсе добавила очков привлекательности. Но хотя с неуверенностью в себе Лихарев быстро справился, убедившись, что он еще более чем в цене, оставалась еще другая, более серьезная причина депрессии. В День рождения ему написал Чех. Короткое поздравление — но у Кости в голове вспыхнули все два с лишним совместных года, начиная с дареной греческой вазы, пьяного поцелуя на собственном празднике и продолжая многим, многим другим. Лихарев и до этого не мог не видеть перед собой лицо Артема, трахая совсем чужих людей, а теперь он и вовсе стал причиной раскаяния за все мелкие интрижки. Чех был лучшим. Он знал Костино тело, знал его потребности, был тем, перед кем можно открыться и кому даже стоит отдаться. Остальные предлагали лишь механическое удовольствие разной степени разнообразия. Все закончилось тогда, когда после злосчастной смски, полученной прямо накануне свидания, у Лихарева просто не встал. Флирт в итоге закончился разговором по душам за бутылкой: одиноким парням, ищущим дешевого тепла, всегда найдется, чем поделиться друг с другом. Для себя Сергеевич решил, что больше так не хочет. И либо он со временем опомнится и найдет нового постоянного партнера, либо останется трогательно верен своей проебанной любви. Об этом и ни о чем другом уже не первую неделю Лихарев думал по дороге домой. Из забытья его вырвал только тонкий жалобный голосок откуда-то сзади и снизу. Костя обернулся. Это оказалась маленькая рыжая кошечка, короткошерстная и очень худая. Сколько уже она шла следом, было неясно, но судя по умному и решительному взгляду золотых глаз, останавливаться та не собиралась. Первым делом Костя заглянул в пакет — но он, в общем-то, не купил ничего такого, что могло бы привлечь бездомное животное запахом. Пришлось устанавливать контакт другим способом. — Ну, чего ты хочешь? Гуляла сама по себе и решила найти себе спутника жизни? Ну прости, я не кот… — Лихарев даже улыбнулся. Кошка повела носом, но такой аргумент ее не убедил, и рыжее тельце юркнуло между ног мужчины, потираясь о ботинки. — Значит, и так устроит? Ну тогда пошли, провожу до дома. Может, даже угощу. Костя продолжил свой путь, периодически оглядываясь на свою новую подругу, но ее даже не приходилось подзывать: кошка послушно бежала следом, при любом удобном случае заглядывая главреду в глаза. Она зашла с ним в подъезд, поднялась на лифте и без стеснения проследовала в квартиру. Оставалось только на кухню позвать. Лихарев разогрел себе поесть, для кошки поставил миску с водой и стал искать угощение. На полках удалось найти вековечную баночку консервированной рыбы «на черный день» — ее и решили пустить в ход. Пока благодарная гостья обедала, Костя задумчиво наблюдал, уже укрепившись в мысли, что это любовь с первого взгляда. Такое аристократичное и интеллигентное животное, пусть и с улицы, еще стоило поискать. Отныне — к черту всех сладких мальчиков. Кому нужны отношения, когда можно стать сильным независимым мужчиной, просто заведя домашнее животное? — Ну и как же тебя зовут? — отчего-то очень счастливый, спрашивал Костя у кошки, которая запрыгнула на табуретку напротив (на ней раньше очень любил сидеть Лосось) и теперь старательно вылизывалась после еды. Вопрос заставил задуматься и ее. Животинка сперва удивленно посмотрела на Лихарева, как будто говоря: «Ты что, дурачок такой? Мы уже час общаемся, а ты еще моего имени не знаешь?» — а затем повернула голову в сторону пустой консервной банки. На жестянке затертыми буквами было написано: «Килька». — Да ты что, шутишь? — Лихарев даже опешил... А в следующую секунду не выдержал и рассмеялся под очень возмущенным золотистым взглядом. Из глаз его потекли слезы — нежные, не сдержанные слезы из прошлого. — Это безумие... Хорошо. Будешь Килька… И впервые в жизни наплевав, что еще плохо вымытые лапки запятнают белую рубашку, а на темных брюках останется шерсть, Костя подхватил кошку на руки и крепко прижал к сердцу.***
Так же, как Рыжий прижимал к себе ушибленного Лосося, что был крайне возмущен поведением девушки. Лера посмела запустить в кота туфлей и, как следствие, попала. Кот смотрел на хозяина с осуждением, которое Тема часто читал во взгляде животного: «И на это чудовище нашего хорошего хозяина променял?!» Вот уж действительно. Чудовище. Лера размахивала руками и что-то вопила, а ее морда раскраснелась от злости и жалости к себе. На этот раз девушке помешал кот. И, кажется, лишь тем, что Артем тратил на него слишком много денег и внимания. Она часто обижала Лосося и срывала на нем злость. И это всегда служило очередным поводом для бесконечного скандала длиною во всю их совместную жизнь. — Эта мерзкая тварь опять нагадила не в лоток! Артем, вышвырни его! Или я сама это сделаю! — девушка схватила кружку и швырнула ей в стену. Чех среагировал незамедлительно. — Только попробуй, и я выкину тебя. И все твои шмотки. И косметику. Ты меня утомила — Урод. Такой же урод, как и твой кот! И импотент. Только на кота твоего, похоже, и встает. Артема давно не задевали такие речи. Его, конечно, чуть ударило — как током, и реакция стала заторможенной и тягучей. И жизнь показалась вдруг белым пятном. И руки будто совсем разошлись и страшно тряслись. Но он просто молча уходил… Беременная женщина же, что с ней сделаешь? Ребенка покалечит еще. А в нем Артем видел свой свет и смысл. Других у него больше и не было. Чех заперся в своей комнате вместе с котом. Здесь они теперь и жили, загнанные, злые и одичавшие. Да. Если раньше Артем все еще оставался милым шалопаем, то теперь он был сильным большим страшным зверем. Таким хотел выглядеть, в такого и превращался. Его боялись на работе. Его боялись люди. Непроницаемое выражение лица и этот страшный взгляд человека, видевшего потерю всему своему существу. Только такие люди смотрят этими чудными зрачками-иголочками, светлыми радужками, обведенными жирным черным контуром. Такой взгляд впивается в мир и стремится забрать из него всю ту теплоту, которой лишили душу их обладателя. Артем отпустил Лосося, одарив его неспешной лаской. За дверью продолжала бесноваться и орать Лера. А Чех посмотрел на дисплей мобильного телефона. Он уже неделю часто-часто на него смотрел. Осмелился послать любимому смс, а тот, конечно, не ответил. «А кто бы ответил такому мудаку, как ты, Артем? Никто! Никому ты не нужен, маленькая рыжая мразь». Чех упал на диван. Все тот же, на котором когда-то его восстанавливал Лихарев, лечил, а потом, потом… Артему сложно было вспоминать об этих минутах счастья. Медленного, неспешного, как снег, что после обратился в лавину. И эта белая волна погребла все под собой со скоростью света. Его комната осталась как прежде. Здесь не поменялось абсолютно ничего, разве что стало более емким наполнение пространства. Словно само помещение было законсервировано под огромным слоем снега и льда. И никто не спешил выкапывать Артема отсюда. Никто не стремился найти и отогреть. И, что страшнее, Чех никого и ничего больше не ждал… Личная жизнь? У него она была. Да, там, в шкафу, на самой верхней полке в самом темном углу, что несбыточная потаенная мечта в уставшем мозгу, хранилась рубашка, которую Костя по ошибке положил Артему при сборе его вещей. Случайно или специально? Иногда, как сегодня, когда ссора стихала, а Артема едва отпускала воспитанная им жестокость и слепая тихая ярость, он доставал этот белоснежный атрибут своей, подобной заточению по собственной воле, жизни. Садился на диван, все еще хранивший несмелые воспоминания прошлого, и утыкался лицом в дорогую ткань. Конечно, она уже не пахла тем человеком, чье тело когда-то помнила. Но Артем наделял ее запахом, как художник наделяет картины душой. И жал, и мял, утирая усталость и слезы с лица. Он дышал только лишь через эту рубашку, будто через фильтр, что очищал отравленный вокруг него воздух. Не знал Костя, как слаб к нему душой был Чех. Как млел под придуманные его мозгом и воплощенные собственной рукой прикосновения, будто бы наносил их любимый человек. Как заряжалась ткань от предоргазменных искр и, казалось, могла убить Артема, сожми он так нежно и чувственно ее еще раз в огрубевших от работы разного сорта руках. Как тонули в белых хлопковых волнах сдавленные стоны и всхлипы, как прятался стыдливый румянец и жаркие откровенные мечты. И ни капли сожаления не было в тех фикциях, что самозабвенно совершали руки, оглаживая чувственно вздымающуюся грудь, подрагивающий живот и приподнятый над линией исхудавшего тела член. Лишь безграничное удовольствие, преданность и порыв, которого некому было принять. И он терялся в переплетении нитей белого воротничка офисной рубашки раз за разом… Знал бы Костя, как растягиваются нити вязкой спермы между пальцами и слепят бликами белесые капли, поймав на себе отблески давно потерянного счастья. И Артем улыбался, смягчался секундой взгляд, а Лосось слизывал с впавших щек страшные одинокие слезы.***
— Артем… — выдохнул Костя, поглаживая нагой живот, размазывая по коже и растирая в жестких волосках стынущее семя. На груди экраном вниз лежал телефон с открытой фотографией. Уже давнишней — из жизни после расставания ни Чех, ни Лихарев почти ничего не показывали. Прошло еще три месяца — больше полугода в сумме. Как ни старался Лихарев забыть и отвыкнуть, он все равно бередил раны постоянным напоминанием. Все подарки и памятные снимки — все это отчасти не исчезало с полок, отчасти вернулось спустя время. Так Косте дом не казался пустым. Даже на работе он, прожив какое-то время в своей любимой строгости, снова поставил на стол голубые лотки и розовые бумажные стикеры. Вместо Артема у Сергеевича было другое рыжее счастье, о котором тоже приходилось заботиться. И хотя Килька оказалась совсем не похожа ни на Лосося, ни на его шалуна-хозяина, она замечательно умела составлять компанию и развлекать Костю своей деловитостью и аристократизмом. Он называл ее «принцесса Килечка». Вместе с ней будни Лихарева понемногу стали светлее. Посветлело и в голове. Костя абстрагировался об пересудов, которые ходили по редакции вокруг Соловьевой и Малиновского. Обида и злоба на время отступили, оставив лишь тоску, грусть и вопросы. Хотелось поделиться этим с кем-то очень близким — поделиться и найти понимание и поддержку, которых так не хватало. Избавиться от сосущего кровь одиночества, разросшегося внутри, подобно червю. Возможное решение пришло к Косте совсем неожиданно: за работой, когда Оксана принесла несколько конвертов с заказными письмами. Лихарев вертел в руках глупые, безразличные документы, уходил мыслью все дальше, а потом вдруг что-то щелкнуло в голове — и он схватил ручку...***
«Масипусечка. Двоюродный дедуля. Пожиратель детей. Как только я тебя не называл. А главное, Любимый… Но так — только тебя до сих пор. Костя, столько времени прошло. Больше полугода с того страшного дня, и я несчастен. Абсолютно. Безбожно. И нет просветов в этом царстве тьмы. И знаю, что я сам сюда загонял себя все это время. Я знаю. Но я не забыл ни одной секунды, а теперь довел до совершенства воспоминания. Мне столько времени на это было отведено, ты не представляешь. С самого начала, с тех нелепых событий, что происходили в нашей жизни, и до самого конца. Точнее, надеюсь, нет. Не конца. Не хочу верить в то, что он может быть таким нелепым. Костя, а давай переиграем? Быть может, ты тоже ждешь и стынешь в этом холодильнике. И мы оба ждем друг друга и не знаем об этом. Наверное, это слишком хорошо, чтобы быть правдой, верно? А так хотелось бы… Забери меня отсюда. Я страшно устал. Я попал в рабство по собственной глупости, продав себя за грош. Или дай знак, и я приду. И все станет лучше прежнего…» Артем вертел оформленный конверт в руках. Отделение почты, как всегда, полнилось и ломилось от бабушек разного сорта и злых молодых людей. И только Артем не был готов воевать. Он стоял посреди помещения и никак не мог решиться даже на глупости, которых ранее нельзя было остановить. Чех отшатнулся, когда его вдруг тронула чья-то рука. — Милок, ну ты что, в очереди стоишь али как? — поинтересовалась приятная старушка в платочке. — Твоя очередь подошла. Письмо, авось, милой посылаешь? — Да… Нет… Нет, бабушка, проходи, — Чех отступил, сминая конверт в руке. — Эх, не решился. Вот так и рушатся судьбы!***
То же самое думал Лихарев, едва не ломая ручку в пальцах. Он задержался на работе допоздна. Сегодня собирался ехать к матери и брату, но в результате почти с обеда, набегами, урывками, как партизан, набрасывался на белый лист бумаги. «Здравствуй, Артем. Не знаю, что ты подумаешь, но я больше не могу так. Я так долго жалел себя, так долго пытался убежать от нашей с тобой памяти, что сделал все только хуже. Надеюсь, что ты ничего не видел и не слышал обо мне за эти месяцы, потому что если увидел бы, то, думаю, разочаровался… Я хочу встретиться. Попросить прощения. Возможно, помочь. Я выдворил тебя тогда, когда мы были друг другу нужны, несмотря ни на что. Стал жечь мосты, но не смог… Наверное, я слабак, но это и к лучшему. Значит, совесть все же победила. Хочу поблагодарить тебя за поздравление. Если бы ты не написал, то я бы стух. Может, даже работу бы погубил. А из-за тебя я очнулся. Это больно, но я вспомнил, чего больше всего хочу теперь в жизни. Даже без тебя — остаются твои следы. Хотел бы я, чтобы ты пришел по ним назад и помог мне сделать все так, как только ты умеешь…» Костя писал это письмо несколько часов и столько же — перечитывал. И чем дольше перечитывал, тем меньше хотел его отправлять. Страх и неверие снова сковали душу. «Да нет, он не вернется», — думал Лихарев. — «Слишком много всего утекло… А это — что вообще? Если хочешь написать — почему нельзя просто на электронную почту?..» Он то складывал, то разглаживал покрытую мелкими ровными буквами бумагу. Замер, задумался, глядя на пустой конверт. И вдруг зазвонил телефон с сакральной надписью «Мама». Лихарев дернулся, задел рукой стоявший рядом стакан с остатками разведенного успокоительного. Желтоватая жидкость пропитала бумагу, размыла чернила… «Костя, ну ты где там? Чего так долго, ужин стынет уже!» — упрекали из трубки. — Да я… хотел кое-что сделать, да, видно, не судьба, — вздохнул Лихарев и сбросил мокрое письмо в корзину для бумаг. Медленно, как будто время исказилось и готово было вот-вот пойти назад. Но оно упрямо шагало дальше, бессмысленно и безжалостно. Прошло всего пятнадцать секунд, а часы борьбы за надежду уже остались в прошлом. Письмо перестало быть важным. И Костя спросил только: — Что-то купить по дороге?..
