Глава 3
6 октября 2015 г., 19:54
Лихарев не мог знать переживаний Артема по поводу его родителей. По поводу него самого. Хотя главред уже достаточно давно являлся очень близким для Чеха человеком, некоторые личные проблемы возлюбленного оставались ему недоступны. Но это не мешало замечать печальных перемен...
Шел конец очередной рабочей недели, а Сергеевич уже устал видеть своего возлюбленного подавленным и не находить этому причин. Чех морозился и с головой уходил в работу — он превратился в погруженную в себя машину по производству и улучшению текстов, а дома был холодно-беззаботен. У него по-прежнему на словах все было «нормально» и «лучше всех», но пропал аппетит и в еде, и в сексе. Лихарев уже предлагал взять Артему больничный — уповал на банальное переутомление, — но, промаявшись до четверга, в один прекрасный момент вызвал редактора к себе в кабинет и буквально пригвоздил к месту суровым, как в прежние времена, холодным и бескомпромиссным «Закрой дверь и сядь».
И, впрочем, Артем не стал спорить. Он шмыгнул в кабинет, недовольно и смущенно поглядывая на начальника. Рыжий не сразу решился начать разговор, тупо всматриваясь в лицо Лихарева.
— Ну что тебе надобно, старче? — словно набравшись откуда-то сил, с тяжелым натужным вдохом сказал Артем.
— Ты можешь объяснить, что происходит в твоей жизни? У меня возникает впечатление, что я уже почти месяц просто не являюсь ее частью... Дома с тобой бесполезно даже начинать разговор. На работе... на работе ты стал хуже справляться, Артем. — Лихарев выглядел действительно суровым. Видно было, как у него накипело за это долгое время молчания. Так накипело, что главред даже сыграл грязно: конечно, Артем не стал работать хуже. Он стал работать и зарабатываться до смертельного состояния, но был хорош, как и всегда. Просто Сергеевич понял, что забота и игра в «хорошего полицейского» не помогут ему вывести Чеха на чистую воду. Тот же, в свою очередь, гневно сверкнул глазами.
— Я хуже работаю? Я?! Да я тут вкалываю, как проклятый! — чуть ли не зарычал Чех. Одно было точно: гнев воцарился в нем, а усталая печаль уступила ему место. Болезненно-колкое замечание просто выбило почву из-под ног и лишило Артема всякого равновесия. Он вскочил на ноги. — Да что от меня всем надо?! Я же делаю все, что в моих силах! Все!
— Я тебе предлагал взять отгул, — Лихарев вздохнул. — И не хотел тебе говорить, что каша в твоей голове сказывается на процессе... Но — прости, теперь сказал! Ты собираешься как-то разбираться с этим, нет? Сколько бы ты времени и сил ни вкладывал, ты просто не справляешься. Ты можешь просто сказать мне в итоге, что творится? Я бы помог. Мы бы решили все вместе... — главред чуть притих. Вдруг к нему в голову запоздало закралась мысль, которая не приходила раньше, упираясь в высокую стену лихаревской самоуверенности. — Или это моя вина?
— Нет! — бросил в лицо главреду Артем, но осекся, немного умерив свой пыл. — Нет… Нет, это не твоя вина. Моя, наверное… — Чех потух так же быстро, как и загорелся. Он вновь опустился на диван, а руки сжали рыжую голову, заползая пальцами в шевелюру. — Дело не в тебе. Дело во мне. В моем отношении ко всему… Я же, Кость, детей хочу. Семью. Я хочу, чтобы я был успешным. А теперь моя работа и мои труды ничего не стоят, коли я не женат и у меня нет малявки. Общество — штука жестокая, но я бы это пережил… Если бы не мои родители. — Артем весь сжался. И в этом широкоплечем милом парне сложно было теперь узнать того взрослого и веселого человека. Теперь он был похож на подростка.
И тогда Лихарев, видя его таким, набрал в легкие воздуха, словно хотел вздохнуть, но вместо этого просто молча выкатил свое кресло и сел напротив Чеха почти вплотную к нему.
— Ну, родители всегда больше всех ждут наследников... Они ведь не знают про нас, да? — куда-то в пустоту спросил главред, а потом сам же пробормотал себе под нос: — Впрочем, если бы знали, в любом случае было бы меньше вопросов... А ты, значит... ты сам хочешь сказать им? Что у тебя есть я? — Костя ловил взгляд Артема, но сам, кажется, боялся смотреть тому в глаза. А как не бояться? Лихарев не меньше многих переживал из-за того, что гомосексуализм в понимании общественности — это всегда недолговечные связи. Не скрепленные законом, не скрепленные узами семьи перед Богом. Гомосексуализм в этой стране был сродни агностицизму. Ты не прав и не виноват — ты только сомневаешься и не имеешь никаких доказательств. И узнать правду, как-то сдвинуться с этой точки полууверенности всегда страшно. Остаться в конце жизни в одиночестве страшно. Пожалуй, в большинстве случаев Лихарева от таких мыслей спасала лишь принципиальность его выбора. А теперь он спрашивал, не хочет ли его возлюбленный сделать эти отношения открытыми перед семьей... Семью ни Чех, ни Лихарев действительно до сих пор не впутывали в свою личную жизнь.
— Я не думаю, что вообще хотел бы посвящать кого-то, — отсекая все прочее, Артем говорил только о насущном. Он, сам того не замечая, растерял всю свою беззаботность. Как и вкус к жизни. Остался порывистым, но серым, что бесцветный ветер в первый сентябрьский день, который никогда не станет достаточно холодным для осени и достаточно жарким для лета. Он поднял взгляд на Лихарева. — Не понимаешь ты сути проблемы. Я говорю тебе о том, что я так воспитан. Для меня в жизни главное семья. И продолжение рода… А тут, выходит, мой выбор, мои чувства перечеркнут просто все… — Чех сделал резкий жест рукой, словно сам являлся палачом своей жизни. Впрочем, именно таковым он себя и считал. — Все. И моя мама ни разу не пренебрегает возможностью напомнить о том, что я иду не той дорогой… А тут еще вообще условие поставила. Мол, приезжай, иначе все. Конец.
— Артем... — Костя в конце поймал руку Чеха и уложил к нему на колени, сжимая в своей ладони. — Если надо приехать, то приезжай. И если ты хочешь, я готов с тобой поехать. Если у нас так... сейчас так. С родителями ссориться не надо. — Мужчина все пытался быть мягче и осторожнее. Он готов был сам открыться перед чужими людьми только ради того, чтобы Чеху, возможно, стало легче... И даже на большее готов был. Однако то, о чем говорил Артем, ворошило в самом Лихареве горький осадок. То, что сейчас тлело в молодом редакторе, в душе мужчины сгорело давно. Сгорело и не оставило даже уголька: если Артем считал себя собственным палачом, то Костя давно сознательно сделал себе ампутацию определенных желаний и возможностей, а потому беды юноши были для него чужды, как дежавю о прошлой жизни. Лихарев это понимал. И это понимание позволяло сквозь грусть и невольную боль, но приоткрыть для Артема путь назад...
— Собственные стремления тебе губить не нужно, — тихо и ласково шептал мужчина, поглаживая напряженную руку Чеха. — Даже со мной... В смысле... если ты найдешь достойную девушку — все-таки ты не стопроцентный гей, — я пойму. Тебе это нужно, и я уважаю это.
— Я не стопроцентный гей. Я стопроцентно влюбленный… — Артем слабо улыбнулся, но все так же рассеяно шарил взглядом по лицу начальника. Будто бы он мог дать ответ сразу на все вопросы. Но от их разговора облегчения не наступало. Он не стал продолжать своей фразы и говорить о том, что он любит именно Лихарева. И что ему давно стали претить все прочие мужские и женские тела… Но решил просто перескочить на другую тему, ловко соскользнув с неудобного разговора. — Предлагаешь съездить к ней и сообщить обо всем? Это, думаю, не то, что она хотела бы услышать…
Лихарев в сомнении почесал щетину на подбородке и пожал плечами.
— Конечно, не то, но лучше, чем врать и увиливать... Сам посуди. Неопределенности не останется — это раз. Она точно не будет думать, что я у тебя навсегда — два. Ну и на моем примере, кажется, достаточно хорошо можно представить успешного мужчину аж под сорок, зато с достижениями и даже кольцом на пальце, которое, в сущности, ничего не значит. — Лихарев не без горечи усмехнулся и задумчиво покрутил то самое обручальное кольцо, до сих пор исправно останавливавшее толпы одиноких женщин перед неприступным объектом любовной охоты. Но потом перевел тему: — А ты и сам двигаешься к успеху. В профессиональном плане ты точно от меня рано или поздно свалишь пробовать собственные силы в собственном же издании... — и снова полный печали взгляд — но уже гораздо более смешливый. Что поделать, если в каждой шутке лишь доля шутки: к Артему в качестве своего подчиненного Сергеевич тоже слишком привык.
Экс-обзорщик поежился, представив саму картину с признанием. Ему стало дурно.
— Возможно, ты прав, — Чех кивнул. — Но ты просто не видел мою мать. Ты по сравнению с ней — совсем не чудовище тиранистическое, а вполне себе милый мужчина, которого любят все коллеги.
— А они меня разве не на самом деле любят? — почти неподдельно удивился Лихарев. Почти. — Да и… может, я ей все-таки понравлюсь? Я умею нравиться... по крайней мере, пока я не намекну ей на свою ориентацию... И... о, господи, мы должны решить, что и как говорить, потому что только сына, изнасилованного собственным начальником и получившего после этого продвижение по карьерной лестнице ей не хватало! И нам тоже. Она ведь не дойдет до такого абсурдного понимания?
— Нет, но может меня ударить, — вполне серьезно и со страхом в голосе сообщил Чех.
***
После разговора с Лихаревым и его согласия (которое Артем не просил), экс-обзорщик долго обдумывал грядущее. Ему не хотелось всего этого: ни разговоров о его сегодняшней нестандартной жизни, ни проблем последующих, ни непонимания. Он и так не общался с мужиками, старыми друзьями, считая себя «ненастоящим». «Бабы же нет», — думал Артем. Эта самая «баба», а точнее девушка, и стала для него символом нормальности и благополучия. Хотя жил он лучше многих из своих друзей. Решился Артем так же спонтанно, как и пришел к этой идее его возлюбленный — в один момент, без разъяснений он сообщил Косте о грядущем ужине. К субботе, на которую и назначили встречу, Лихарев и Чех готовились более чем основательно. Почти как актеры фильма или — зачем лишний раз лукавить? — настоящие журналисты, они репетировали реплики. Как перед съемкой. Как перед интервью. Они устраивали прения по поводу того, как звучит то или иное слово, что родители Артема примут с нейтралитетом, а что — с серьезным негативом. В какой момент нужно перейти к признанию, следует ли давить на них с полунамеками, или после положительного начала сразу вызвать на «серьезный разговор». Все это одинаково пугало, но ребята изо всех сил старались. Старались, даже не веря в то, что «репетиция» поможет в реальной ситуации. И час семейного ужина наконец настал. — Ну, с Богом? — ободряюще улыбнулся Артему Костя, поправляя рукава и галстук перед подъездом. К родителям Чеха любовники прибыли «пешком» — главред побоялся ехать на машине, чтобы, опять же, в определенный момент не сойти за «папика», который просто купил рыжего парнишку. Зато одет был, как на королевский прием: сам с иголочки, белая рубашка, лучший галстук, брюки. Артема тоже нарядил подобающе — на его одежде не виднелось даже шерстинки Лосося, с которым Костя настрого запретил сюсюкаться на прощание. — Где наш пылесос? — смотря на седьмой этаж, где находилась квартира родителей, многозначительно поинтересовался Артем. — Дома оставил. Что ж ты раньше не спохватился? — Лихарев хмыкнул. — Ничего, если ты о нашем внешнем виде, то и за налоговиков сойдем… Последнюю фразу Лихарев произносил уже под дверью. Артем жал на кнопку звонка, а Сергеевич старательно сдерживал себя, чтобы не начать кусать губы — вместо этого он щелкал суставами на правой руке. Было очень нервно, а мужчина, воспринимая себя как инициатора, очень переживал и старался запереть мандраж внутри себя. Стук в дверь, повторный, настойчивый. До того момента, как кто-то закопошился за ней, прошла целая вечность. Артем нервно переминался с ноги на ногу, столь же нервно и бесцельно смотрел на часы, словно каждая минута его была на счету. Дверь открыла приятная светловолосая женщина, выглядящая достаточно молодо. Она оказалась высокой, эмоциональной и громкой. Тут же всплеснув руками, она потянулась к сыну: — Смотрите, кого принесло! А я думала, ты совсем охренел и забыл про нас! — Артем при этом недоумевающее покосился на Лихарева, не зная, как тот отреагирует на ругательства из уст его матери, а в его взгляде читалось, что это совершенно стандартно. Он был зажат в стальные тиски объятий с той силой, какой не должна обладать женщина. Она оказалась ниже Артема, но считалась высокой по меркам девушек. Позади них в дверном проеме видно было отца семейства. Ростом с Артема, рыжий, похожая форма лица и носа. Он казался сдержаннее и даже не улыбался. Тут блондинка очнулась и указала взглядом на Костю. — А это кто, Артемка? — Здравствуйте, — Лихарев, до сих пор пребывавший в процессе осознания ситуации, быстро взял себя в руки и надел на лицо свою самую доброжелательную и притом не слишком официальную улыбку. — Я его друг. Надеюсь, вы не против… Артем пригласил меня с собой. О том, кем является по должности, Сергеевич решил пока не упоминать: информацию следовало подавать по степени важности, а старшим Чехам еще предстояло переварить существование «друга», о котором они пока, похоже, почти не слышали. Вообще Лихарев с досадой ловил себя на мысли, что сейчас, в экстренной ситуации с общением, в нем говорят профессиональные привычки и методы. — Да, это мой коллега по работе… И друг заодно, — заулыбался Артем, уже переступая через порог родительского дома. Подле него тут же материализовался отец семейства и пожал сыну руку с коротким «давно не виделись». В отличии от женщины, мужчина воспринял появление гостя дома весьма благодушно, особенно когда узнал, что это «по работе». — Привет, — он протянул руку для рукопожатия. Рыжий, высокий и рослый, похожий на десантника или военного. Широкое лицо, более грубое, чем у сына, сильный и волевой лоб, широкая челюсть. Улыбался хозяин семейства так же широко. — А как звать-то? — А, ой… Константин Сергеевич! — поправился Артем, опередив Лихарева. — Сергеевич, заходи, гостем будешь, — и мужчина по-медвежьи хлопнул гостя по спине. Раздался характерный гулкий хлопок. — А я Александр. — Ты сейчас ему спину сломаешь, Александр! — заверещала женщина и дернула мужа за рукав, злобно глянув на его простодушную улыбку. — Ладно, Оксан, успокойся, не бубни… Уйди с прихожей, не даем зайти… — Александр медленно раскачался и отошел от гостей. — Да, ничего, — усмехнулся Лихарев. Он наоборот подхватил столь активное знакомство и только рад был столь радушному, для начала, приему. Проходя за Артемом на кухню, он шепнул тому на ухо: — Вы с отцом — прямо двое из ларца. Ужасно похожи. Стоило сказать, что первое впечатление от встречи даже вселило в Сергеевича уверенность. На миг он забыл о том, как трудно может быть впереди: видеть родителей любимого человека всегда по меньшей мере приятно. Словно новый уровень узнавания. Хочешь понять человека? — приди к его старикам. Зайди в его детскую, спровоцируй пару рассказов о ранних годах… Конечно, на столь тесное общение со всеми Чехами Лихарев пока не рассчитывал, но очень надеялся, что в будущем, если все сложится — будет и так. — Садитесь! — скомандовала Оксана, с силой надавливая на плечи Лихарева, когда тот оказался у нужного стула. Стол был накрыт, кухонька оказалась достаточно маленькой для просторной квартиры, и в нее с трудом помещались трое мужчин. Но Оксана, по-видимому, чувствовала себя вполне свободно в такой заселенности на один квадратный метр. Чем ближе дело было к разговорам и байкам веселым, тем мрачнее казался Артем. Александр рухнул на угловой диванчик, с аппетитом глядя на еду. Мать семейства же не унималась: — Костенька, что будешь? Картошку? Салатик? Ешь давай, не стесняйся… Чай будешь? Еду надо обязательно запить, обязательно… Артем, жри давай! Как дрыщ уже, сколько можно, совсем с ума сошел со своей работой, смотреть не на что! — и отписывала сыну смачный подзатыльник. Александра уговаривать и ждать оказалось не нужно, одной ложкой он съел половину салата, что стоял по центру в глубокой большой тарелке. И отметил это веселым «ох, перекусил, ну а теперь основная трапеза». Лихарев же, глядя на это, прыскал со смеху. Он, положив себе всего понемногу, взялся за еду. В какой-то момент, когда рука опускалась к тарелке, мужчина осторожно толкнул Артема локтем и переглянулся с ним: мол, начинай разговор. Мало ли — присутствие чужого человека могло смутить родителей и отвести от разговора о личной жизни Артема… Хотя, судя по темпераменту Оксаны, если ей что-то и могло помешать, так это точно не друг с работы сына. Но Артем не успел и рта открыть, как женщина сделала это первой. — Ну, Костенька, так ты у нас кто? На редактора простенького ты не похож, — заулыбалась Оксана под Артемово «ну ма-а-а-а-ам». — Я — главред, — скромно и сдержанно ответил Лихарев. Но от широченной улыбки не удержался и садистски ткнул ручкой вилки в плечо Чеха. — Начальник его. В темных глазах Сергеевича заплясали хитрые искорки. В сущности, представиться одновременно и начальником, и другом — это было забавно даже по меркам главреда. — А, так это ты та су… — начала было Оксана, когда глаза Артема округлились. — Мам! — Ну, я и говорю, сумасбродный, но справедливый и креативный начальник. А ты что орешь на мать?! Жри давай, сказала! — и Оксана навалила в артемову тарелку картошки, а в салатницу наложила салат, ибо еще одна ложка от Александра оказалась для него последней. — И как работает наш рыжий хулиган? — Артем покраснел и уткнулся носом в тарелку, проклиная тот день, когда затея закралась в его голову. Ибо оба родителя оживились, как только узнали должность Лихарева. Все родственники любят подтрунивать над детьми. — Нда, я смотрю, обновить информацию о наших взаимоотношениях на работе ты не успел, — буркнул Лихарев, покосившись на Чеха. Но после прочистил горло и, по-прежнему улыбаясь Оксане, ответил и на этот вопрос: — Если бы плохо работал, я бы его не повысил. А так… светлая голова! Заработал. И тут уже Лихарев хлопнул Чеха по спине, хотя и гораздо нежнее, чем это делает Александр. Он потом даже как-то неоднозначно смял ладонью плечо Чеха: вроде и по-мужски, и по-дружески, и как-то… нежно? А Артем все медлил. — Да он там у вас вообще один работает на всю редакцию! — заступилась за сына мать. — Оксан, да все они там работают… Он просто рыжий, его видно больше. Как там в песне. Если ты рыжий и высокий, хрен ты спрячешься в толпе… — заулыбался Александр. — А я, Сергеевич, бизнес свой веду. Думал, сын по моим стопам пойдет, а он подался ваши писульки выводить. Разве ж то интересно, спрашиваю я?! Деньги, вот что интересно! — и мужчина в сердцах хлопнул по столу кулаком. Вся посуда подпрыгнула и возмущенно звякнула. — Да не волнуйтесь, он тоже получает хорошо, штатник ведь. А журнал у нас большой, дорогой. Мальчик ваш не голодает, — Лихарев, все так же миролюбиво улыбаясь, поправил свою посуду (а то нож криво упал, а не дай бог скатерть испачкается?!). — А у вас бизнес, собственно, какого рода? Только не будем это превращать в собеседование: на работе, может, я Артемке и начальник, но не здесь же… И, пасуя, Костя шутливо замахал белой салфеткой. Здесь, за столом, перед чужими людьми, он улыбался почти беспрерывно; столько, сколько не улыбался дома или на работе. Очевидно, хотел произвести хорошее впечатление. Но за этой улыбкой читалось вновь растущее волнение. И пусть пока разговор шел хорошо, локоть Лихарева то и дело натыкался на Артема, а глазами мужчина искал родные зеленые глаза, чтобы получить подтверждение, что все идет как надо, что пока ничего не стоит менять. Но Артем был отчужден, и страх медленно крался на задворках сознания Кости. — Напольные покрытия вожу. Магазин свой. Сеть магазинов. С партнером работаем, — коротко ответил Александр, цепким взглядом выхватывая каждое движение Лихарева. Он его изучал, не иначе. Оттого и молчал долго, улыбался только. — Отчего ж не будем?! Вдруг вы про меня статью напишете! Такие знакомства, знаете, хорошо иметь в нашем мире. — Ну так… напишу, но не за семейным ужином же это обсуждать! — Вы все о работе… — Оксана вздохнула, так же изучая Костю. Но по-своему, по-женски. — А у тебя, Костенька, жена есть? — заулыбалась вдруг она. Вот так. Лихарев словно навострил уши, направив вдруг ставший очень пытливым и серьезным взгляд на мать Артема. Он дернул правой рукой: там, на безымянном пальце, по-прежнему блестело отцовское обручальное кольцо. Помолчал Лихарев, помолчал, а потом вдруг разулыбался шире обычного — счастливо так разулыбался, по-домашнему, и ответил вопросом на вопрос: — А что, Оксана, похож на женатого? — Немного… — она задумчиво пожевала губу. — Да даже наш Артем стал на женатого похож. Одет с иголочки, присутствия Лосося в его жизни как-то не видать… Но, зараза, не говорит же ни черта! — теперь столу досталось от Оксаны. И, надо заметить, не менее жалобно звякнула посуда. Теперь Лихареву должно было стать ясно, откуда в Артеме эта страсть всем стучать… — Вот и надеемся, что ты нам раскроешь секрет. Этот виток разговора Александра как-то не прельстил, и он опять занялся едой. А Артем совершенно помрачнел, и вдруг абстрагировался от всего происходящего. Было похоже, что он в панике: его глаза бегали из стороны в сторону, но никогда не касались лиц, а руки похолодели и их било мелкой дрожью. Лихарев, прежде чем ответить, взглянул на Чеха. Он бы предложил тому выйти, может, перенести разговор… но ведь решили уже! И главред был настроен решительно. Только, чтобы дать Артему время морально подготовиться, начал издалека: — Ну, знаете… поработаете с начальником-перфекционистом — и не так заживете. А одет с иголочки, потому что зарплата больше стала. Приятные бонусы за хорошую службу, так скажем… — Костя вздохнул. Не слишком ли издалека это было, думалось ему? — А я — нет. Не женат. Даже это, — он поднял руку с кольцом, — специально для дам: чтобы не рассчитывали или, по крайней мере, боялись связываться с «семейным мужиком». Постепенно дежурная улыбка сползала с лица Лихарева. Отсутствие поддержки со стороны запуганного Чеха угнетало. Костя отгонял сомнения в необходимости придерживаться намеченного курса. — Так что, — развел главред руками, уже как-то однобоко ухмыляясь, — аккуратно одетым, сытым и довольным жизнью можно быть даже без супруги. — О, да вы решили меня обмануть?! Ха! — Оксана заливисто засмеялась. — Я чую, что вы мне врете и что-то тут не так. Что у вас есть девушки. Есть же?! — она заискивающе глянула на Артема. А тот вжал голову в плечи, замотав головой. «Нет», мол. Но женщина не унималась и теперь тем же способом морально давила на Лихарева. — Нет, Оксана… — тут Лихареву даже очень хотелось назвать мать Артема по имени-отчеству. Слишком сильно хотелось, но его женщина не назвала, когда представлялась. — У меня девушки нет и не было уже… ну, с университета, можно сказать. Я, так скажем, — и снова шумный выдох через ноздри — мужчина смотрел Оксане прямо в глаза, — просто ими не интересуюсь. Женщина задумчиво поджала губы, а Александр просто мерно продолжал есть. Зато Артем, словно щелкнув, нервно засмеялся и добавил. — Только работой, мам, только работой! — всеобщие смешки стали отличным аккомпанементом к дурацкой штуке. Настолько, что Артем вообразил себя главным героем несуразного ситкома про семью, высмеивающего данный институт на корню и превращающего его в социального монстра. Но это означало лишь одно: Артема победил страх перед родительским осуждением. И Чехи, дружно хихикая, как-то легко и просто перевели тему, не желая смущать гостя с неустроенной личной жизнью. Артем виновато поглядывал на Костю, ощущая, как рушатся его надежды на избавление от бремени лжи его души. А Лихарев даже не посмотрел на него в ответ. Челюсти свело от обиды и злобы в выражении кривой ухмылки. Выдав половину правды, мужчина оставил широкий простор для домыслов. И кем его теперь будут считать? Импотентом? Спидозником? Или все-таки, может, «пидором» или, более тактично, «голубым»? Все это казалось Косте мерзким. Несколько мгновений он метался между решением молчать и желанием добить Артема признанием. В конце концов сволочь в нем поумерила пыл. Да и не относился Лихарев к тем, кто открыто борется за права геев и кричит о своей ориентации при каждом удобном случае. На нет и суда нет. Но Чеха он по-прежнему не собирался жалеть. — Ну, ничего, — немного погодя, произнес Лихарев. Он как раз подчистил все, что было у него на тарелке. — Работы у нас действительно много, а как командировки приходят — вообще времени на личную жизнь не остается. Да мне-то что. Вон, Артемке поводок спущу немного — пусть парень нагуляется. Он молодой, ему бы и правда семью строить. Сергеевич осклабился. Тут он наконец повернулся к Чеху, как хороший начальник, ожидающий безмерной благодарности от подчиненного за поблажку. Так бы произошло в любой иной ситуации. Но взгляд главреда был полон яда, а Артему он поставил намеренную подножку, видную лишь им двоим. Чех тут же поник. А родители — воспряли. — Вот это ты хороший человек, Сергеевич! — пародируя манеру речи мужа декламировала Оксана. — Это правда надо. А то наш Артемка видный, знатный, красивый и умный, а все никак… — Мам… я… — Артем почувствовал абсолютную опустошенность. Он сам себе показался предателем. Возможно, им и был. Но Оксана уже начала что-то рассказывать про свою работу, а потом начала шутить на отвлеченную тему. Лихарев, словно забыв про неловкую ситуацию, подключился к беседе: и со стола ей убрать помог, и вообще показал свою необыкновенную холостяцкую хозяйственность. Одновременно Костя был и в поле зрения Александра. Он, как настоящий журналист, засветился в эпицентре событий. Впрочем, и Артема мужчина не обходил вниманием, но стал холоден… и уже не оттаял до конца ужина. Ни внутри, ни снаружи. — Ну, до свидания, — прощался он с родителями Артема в дверях, улыбаясь и сжимая их руки в своих ладонях. — Приятно было с вами пообщаться. Увиделись, наконец, как говорится. — А нам как, Костенька. Приходите к нам, пожалуйста, еще! Вы такой хороший молодой человек, — заулыбалась этому факту Оксана и обняла Лихарева. Александр, вновь занимая свое место позади жены, пожал крепкой хваткой чужую руку. — И про рекламу не забудьте, — засмеялся Чех-старший. Артем прощался с родителями более сухо и обещался приехать через недельку, в следующие выходные. — Обязательно! — закивал Лихарев. А потом дверь за ним и Артемом закрылась, и радостное выражение исчезло с лица быстрее, чем огонь свечи при порыве ветра. Молча Лихарев направился к лифту, молча вышел на улицу из подъезда и так же молча шел до метро. На самом деле, впечатления у главреда остались смешанные. Конечно, с Артемом у них не вышло. И это было сейчас самым тяжелым камнем на сердце. Но с другой стороны, Костя познакомился с родителями своего возлюбленного… И они однако, произвели очень хорошее впечатление! Правда, Лихарев понял, почему Артем волнуется из-за матери. Та действительно могла воспринять новость о необычном выборе в любви очень остро. Зато Александр был совершенно спокоен при любом развитии событий — так показалось. Да и контакт с обоими удалось установить сразу. Лихарев даже подумал: а может, и правда не стоило так спешить с самого начала? Сейчас в роли начальника, символа трудной, затрачивающей много времени работой, он смог отсрочить экзекуцию Чеха по поводу его не-женитьбы. Почаще ходить к его родителям в гости — и они гораздо спокойнее воспримут шокирующие подробности об ориентации сына… Если Артем еще приведет Лихарева к ним в гости. Если он все же захочет признаться со временем. Да, без этих ядовитых, все еще маячащих на фоне злобы и обиды мыслей было тоже не обойтись. До самого дома никто так и не осмелился их прогнать. Уже переодевшись и умывшись, Артем нарисовался около Кости с виноватым видом. Он действительно не хотел уступить своему страху. Не хотел, чтобы это затянулось еще. Он совсем не стеснялся Костю. Скорее, напротив, стеснялся себя и своей «не мужской» роли в его жизни. Общество навязывало свое стереотипное мышление и даже Артем, формат которого сложно было вписать в любые рамки, поддавался вкусам массы: без бабы — не мужик. А быть не мужиком перед отцом страшно. — Прости меня, Кость… — Чех тронул его за локоть. — За что? — Лихарев поднял взгляд на Артема. Дома он первым делом уткнулся в ноутбук, зарывшись в почту и какие-то документы. А руку, когда юноша к ней прикоснулся, — отодвинул, словно близость колола или наносила ожог. — Ты знаешь, за что. Я… труханул. Я не готов. Меня и так всю жизнь гнобили, что я не такой, что не так, что не мужик, что фу. Слабак. А в мою профессию отец не верил никогда. А тут… я же подтвержу, что это так. Что он был прав. Не от того, что геи — это что-то плохое… а от того, что… ну, мой отец человек старых устоев… — Артем говорил все тише и тише. Складывать слова в предложения казалось невероятно сложным и непосильным, а мысли разбегались от него, как мыши от кошки. — Что, твой отец решит, что в журналистике одни пидорасы? — Лихарев даже расхохотался. Он понимал ситуацию, понимал, что Чех заговаривается, но сейчас месть была превыше всего. — Ничего. Потом расскажешь, кем твоя мать меня представила. «С универа не было девушки… «можно сказать»...» — мужчина фыркнул, вспоминая собственные последние слова. А потом пробормотал: — В общем, иди. Не буду тебя пилить. У меня сейчас... свидание. — Кость… — Артем было потянулся к любимому и хотел оправдываться дальше, но отскочил тут же. И не стал докучать глупыми и нелепыми, как ему казалось, оправданиями. Он постоял еще немного, а после ушел, громко хлопнув входной дверью.***
И настала неделя конфликта. Именно столько Артем пытался подступиться к Лихареву и поговорить, обсудить. Объясниться, в конце концов! Но главред оказался упрямее самого уважаемого в этом отношении барана. Чех начинал утро с того, чтобы «окучивать» любимого, приходил с этим с работы, заканчивал этим день. Но Лихарев обиделся не на шутку. Сначала экс-обзорщик обещался все исправить и стереть такое впечатление из умов его родителей. После — рассказать все про себя, но тогда, когда он будет действительно готов. А Костя лишь отворачивался, уворачивался и неизменно зло шутил. Тогда Артем выбрал новую тактику: надавить на жажду до секса, которого и в последнее время не без его вины стало маловато, а теперь-то этот вопрос совершенно оставлял желать лучшего. Но Лихарев успешно уходил и от умения Чеха провоцировать. Тогда в один прекрасный момент Артем просто не пришел домой ночевать. А явился лишь на работу с утра, и так же начал отрицать присутствие своего возлюбленного. «Клин клином», — решил рыжий. Решил и не прогадал. Тогда уже сам Лихарев начал терять терпение. Его бойкот и так стоил нервов: сколько раз уже возникала необходимость «мариновать» Чеха своей отчужденностью, и сколько раз от этого страдал сам Сергеевич. Это ведь ни пообщаться, ни поласкаться — ничего. Но обида на то и обида: половину дня ты скала, потом оттаиваешь, а потом ненавидишь себя уже за мягкосердечие. Теперь приходилось злиться еще и на Артема, который не доставлял садистского удовольствия своими «безрезультатными» стараниями и саднящим чувством вины. Лихарев даже начал думать, что он слишком долго держал любовника за пределами своего личного пространства, и перемирие может стать гораздо более сложным. В конце рабочей недели дошло до того, что ребята друг с другом и словом не обмолвились и взглядами не встретились. Сам же Артем потратил сутки без надзора, пусть холодного и колкого, на организацию сюрприза. Он долго думал над тем, как выбить почву у Лихарева из-под ног. И именно тогда он смог бы, лишив этот непробиваемый танк защиты, извиниться и обговорить все! «Сначала надо разозлить еще больше, а потом удивить», — подумал Чех и сделал. Пропал. Не отвечал на звонки и sms. (К слову, Лихарев по-прежнему не очень-то спешил достать возлюбленного, что немного укололо Артема в самое сердце.) Тем же вечером он заявился к одному из своих приятелей со странной просьбой: «Сделай мне татуировку. На ягодице, вот тут, сверху!». Жилистый парень посмотрел на Артема с некоторым удивлением, но отказывать не стал. — А что это за каракуля эстетичная? — улыбался он, вырисовывая поверх чуть приспущенных штанов набросок будущего тату. — Да так, — отмахивался Артем, улыбаясь и представляя удивление Лихарева, когда тот все увидит. Уже на следующий день Артем ушел с работы пораньше, не отпрашиваясь у начальства и рискуя не то чтобы местом, а головой. И забежав домой, быстренько принялся готовиться, шурша в ванной. Лихарев вернулся поздно. На работе он, как назло, заметил отсутствие очень нужного в тот момент Чеха, и потому был крайне зол. В квартире оказалось темно и пусто. Везде был выключен свет и не колыхалось ни одной пушинки. Конечно, такая ситуация Костю уже не удивляла, Артем вполне мог снова не явиться домой. И возможно, пора было бы уже звонить ему… Делать первый шаг. Всего этого не хотелось, от всего Сергеевич устал и потому, раздраженно бросив портфель в коридоре, сразу же ломанулся в комнату переодеваться. Наступили выходные, и в кои-то веки мужчине хотелось залить стресс алкоголем. Или задолбать Игоря. Как там раньше Лихарев разбирался с проблемами? Но только ступив на порог спальни, он обомлел. У окна против света стоял Артем. Руки его были заведены за спину, на заднице красовались милые красные трусы, а на шее — черный галстук-бабочка. Руки, кстати, что стало заметно при детальном рассмотрении, оказались скованы наручниками темного металла. Все это, в сочетании с чуть ли не белой чеховской кожей, составляло действительно приятную глазу картину с достойным эстетическим сопровождением. Мягкий рассеянный свет рисовал острый силуэт молодого человека: четкую и прямую линию плеч с симпатичными косточками ключиц, сильные руки с фактурой, которой любили наделять скульпторы своих Давидов, узкие точеные бедра, обтянутые красной тканью, вздымающуюся при тяжелом дыхании волнительную грудь, неизменно острую и жесткую линию челюсти и носа. Артем, по-видимому, ждал Лихарева уже какое-то время и потерялся в своих мыслях, волнуясь. По его телу бегали мурашки — переживал. Он не оборачивался, рисуя в своем воображении картину дальнейшего развития событий. Увы, ей не светило стать радостной. — Это что? Самонаказание за нарушение Трудового кодекса? — последовал язвительный комментарий Лихарева. Нет, он не воспринял увиденное так плохо. И пока Артем стоял, отвернувшись, Костя тоже застыл. Он не ожидал увидеть ничего подобного, был удивлен и восхищен. Но этих эмоций хватило лишь на пару мгновений: под действием злости они обратились в ярость и черную желчь. И вот, Лихарев прошел к шкафу, снял пиджак, повесил его… Ослабил галстук и распустил манжеты. Но любопытство все-таки победило. Костя снова бросил взгляд на Артема, на сей раз задержавшись на нем дольше. Зрачок цеплял мельчайшие детали, игру цвета, света и тени. А в паху предательски ухнула кровь. Косте даже показалось, что в самой комнате пахнет как-то по-другому: может, это Артем жег тут какие-то пряные масла? Так или иначе, но вся сцена в совокупности высвобождала застоявшиеся чувства Сергеевича — и хорошие, и плохие, — а красное белье заставляло беззастенчиво пялиться на симпатичную сладкую задницу. Лихарев сейчас был бешеным быком, которого так неосторожно дразнили. — Ну ты и сука… — отчаянно отозвался Артем на поведение главреда, что так безжалостно растоптал его уверенность в себе и все надежды. Артем поверженно уронил голову на грудь, зябко передергивая плечами. И как сейчас поступить: идти обратно, переодеваться и забить на все, забыв как страшный сон такой позор и падение собственной гордости, или начать скандал? Но у Артема не было сил даже двигаться. Он оставался на месте, опустошенный реакцией возлюбленного и только кидал на него озлобленные взгляды загнанного зверя. Набирался злости, чтобы укусить и сломать ту иглу стеснения, которая пригвоздила его к месту, что бабочку под стеклом коллекционера. — Слушай… А может, тебя так на ночь оставить? — вдруг произнес Лихарев все тем же издевательским тоном. Он вел себя как последняя сволочь, но в глазах застыло странное диковатое выражение. Кажется, примерно так же Костя смотрел на Артема тогда, в командировке, два года назад. И потом, дома у Чеха, когда тот среди ночи решил смотреть гей-порно. Только сейчас главред был злее. И потому возбуждался быстрее. Вот, он уже дергал браслеты наручников, проверяя те на прочность. — А самое главное, что ты не сможешь сам освободиться. Не сможешь же? — Нет. Вон ключ, в тумбочке у тебя, — злобно ответил Артем, шипя на каждое слово главреда. Он отстранялся тут же, когда Лихарев подходил к нему ближе, словно они — равнозаряженные элементы. — Но ты ничего не получишь сегодня. Ибо ты сука. И я разобью тебе нос или откушу твои причиндалы. А Сергеевич выгибал бровь и смотрел на Артема с плотоядной улыбкой. Его глаза заблестели, а зрачки — расширились, ноздри затрепетали и кровь прилила к лицу и шее. Видно было, что Лихарева с каждой минутой ведет все сильнее. Мужчина как будто машинально поправлял рукава, сам не зная зачем, а ширинка недвусмысленно топорщилась. — А… у меня. Ну, это хорошо, — медленно и несвоевременно выдал он. Все мысли были заняты лишь одним: зажать Артема в углу между подоконником и книжными полками. — Все, уйди, — Чех, не замечая перемен в начальнике, попытался рвануть от него прочь. Но встретился только со стальным от напряжения телом, которое его никуда не пустило. — Тебе же не понравилось! Хрен ли ты тут? — Потому что заебал уже… — выдохнул Лихарев. И все. За спиной Чеха — холодная стеклянная дверца. А спереди — горячее тело. Руки мужчины легли Артему на плечи, трепетно скользя по коже, а глаза сами собой закрылись. Костя низко и вымученно застонал в дрожащие от обиды губы любимого, тычась в них своими губами, а твердым членом вжался в пах. — Ненавижу тебя… — шептал он, водя ногтями по шее и рукам, по талии и, наконец, соскам. Кожа Артема казалась сейчас Лихареву ледяной. И вот, вопреки своему предыдущему утверждению, он уже заныл: — Замерз, бедненький… Артем вжался спиной в холодную стеклянную поверхность и отвернулся, спрятав взгляд в пейзажах за окном. От злости у него ходили желваки, а челюсть казалась еще острее от того, что он крепко сжимал зубы от обиды. На каждое прикосновение Чех злобно плевался «отстань», «отвали», «прекрати», «я не хочу», «маразматичный пень» и прочими обидными и неприличными иногда даже словами. От резкой смены градуса эмоций Артем сам не мог сдержать невообразимый поток чувств в себе. Ему разом было обидно, он злился, неуверенность в себе причиняла чуть ли не физическую боль, и каждое прикосновение возлюбленного ожогом оставалось на коже. Артем навязчиво уводил взгляд и закусывал губу, пряча намокшие глаза. Он ж мужик! Зато Лихарев, чувствуя свою силу и при этом не получая от любимого отклика, вновь приходил в бешенство. Наконец он не выдержал и, стиснув зубы, схватил юношу за руку, дернул на себя, развернул и толкнул на кровать. — Что это ты, так готовился и вдруг передумал?! — чуть не орал он. А потом сделал то, чего сам не ожидал. Зацепившись левой рукой за бабочку на шее, Лихарев выписал недобросовестному подчиненному пощечину. Артем охнул, вытаращив глаза. Удар не рассчитывался, как сильный, но рука у Кости была тяжелая. С полминуты еще он держал Артема, нависая над ним, и смотрел, как стремительно краснеет потерпевшая щека. — Не хочешь меня?! Мужчина скрипел зубами. Выпустив шею Чеха, он вдруг схватился за ремень, но вместо того, чтобы просто расстегнуть брюки, вытащил его и обернул вокруг кулака, оставив длинный конец. Но встретил лишь полный раздражения и ярости взгляд зеленых глаз. — Не хочу, — озлобленно зашипел Чех, стараясь вывернуться. Но под медведем-Лихаревым, да еще и со связанными руками, это было сделать сложно. — Бить меня собрался? Мало тебе морально, еще и к физике приложиться решил? Костя поджал губы, хмурясь и морща нос. Он не знал, что он решил. Упрек выбил почву из-под ног. Стояк у него опал. Только вот легче от этого не стало, и на смену жгучему и желанному возбуждению пришла прежняя обида и холодный принцип. Слишком упрям был Лихарев, чтобы сдаться своему стыду. — Да. Разворачивайся, — сухо бросил он и сам же вцепился в шевелюру Артема, поворачивая его голову, а за ней — и туловище. — Отлично, — и Артем развернулся, повинуясь воле возлюбленного. Только кто его наказывал — начальник или он сам себя — оставалось неизвестным. Рыжий замер в ожидании, уткнувшись лицом в кровать. Но Костя сам медлил. В голову закралась недобрая мысль о домашнем насилии, из-за которого даже ярость совсем угасла. «Ну ничего. Зато я делаю все до конца. И плевать, что там будет…» — тускло убеждал себя Лихарев. Он взялся за резинку трусов Артема и потянул вниз. Да вот смог только спустить. А ударить — уже нет. Потому что взгляд, привычно замечающий каждую знакомую родинку и складочку на гладкой коже, наткнулся на новую деталь. И ее появление вызвало тяжелую слабость в мышцах и какое-то теплое чувство, расползшееся по телу из глубины. Татуировка, которую сделал себе Артем, повторяла лихаревскую подпись. Главред узнал ее сразу. Не этот ли витиеватый росчерк он оставлял каждый день на важных и не очень бумагах? Не он ли стоял на первой странице в паспорте и на водительских правах? Костя осторожно провел пальцем по тонким линиям. — Это еще что?.. — спросил Лихарев и улыбнулся, не в силах оторваться от ягодиц Артема, которые теперь, очевидно, целиком и полностью были вверены ему. Ремень он выпустил, и тот с глухим шлепком соскользнул на пол. — Задница, — обиженно и явно вредничая буркнул Артем в покрывало. — Моя задница, — уточнил Костя. И тут же наклонился, чтобы поцеловать раненную во имя любви и искусства ягодицу. Кожа еще не зажила, и на губах татуировка ощущалась как подсохшая царапина. — Нет. Это «наказание за нарушение трудовой дисциплины», — Артем немного расслабился и вздрогнул, когда чужие губы коснулись его тела. Но все еще, как ребенок, дул обиженно губы. Может, и хорошо, что этого не было видно. — За это ты прощен… — выпалил Лихарев. Полюбовавшись еще немного, он опрокинул Артема на бок, а потом и на спину, нависнув сверху. — Но татуировку надо будет смазать и снова закрыть… поспешил ты мне ее показывать. — Костя улыбался. — И спасибо… Мужчина немного помялся, а потом, облизнув пересохшие губы, снова потянулся к любимому за поцелуем. Он боялся, что Артем все еще сильно обижен и такой близости по-прежнему не хочет. Но Лихарев — хотел. Стосковался по своему рыжему балбесу, который и помириться не мог по-человечески — вон, чего учудил… Да разве это плохо? Это даже лучше. — Люблю тебя, — окончательно перечеркнул Костя сказанное вначале. Его рука снова ласково гладила молодое крепкое тело, надеясь пробудить в нем желание. И сам Лихарев загорелся снова. И снова тесно стало в брюках. — А я думал… — рыжий хотел было прыснуть ядом («А я думал, ненавидишь!»), но растаял, когда Лихарев привычным жестом ткнулся Артему в щеку, словно замаливая недавнюю пощечину. Чех проглотил обиду и принялся жаться к любимому теплому телу, ведь только сейчас он сам ощутил, насколько замерз. — Трусы и галстук-бабочку я тоже специально покупал.. Хотел сначала у тебя спиздить. А потом решил, что не стоит… И купил. У меня не было «бабочки»... — рыжий неуверенно улыбнулся. Он нервничал, а посему начал тараторить. Правда, тихо и зажато. — Тш. Ты все хорошо сделал. — Лихарев решил окончательно угомонить Артема, наконец поцеловав его. Мужчина начал не спеша, но вскоре горячо засопел и стал искать прикосновений внизу, ритмично толкаясь эрекцией в пах Чеха. Он откровенно постанывал в губы любимого, показывая, как сильно соскучился, и нежно теребил его соски. Галстук свисал с шеи мужчины, щекоча Артему живот. А тот ерзал, пока тело не могло разорваться между ощущением затекших рук и болезненного возбуждения. Артем отвечал на поцелуй, как всегда, с охотой. И загорелся так быстро, что от оборотов кружилась рыжая голова. Он сминал чужие губы и морщил нос, полностью повинуясь желаниям Лихарева. А потом оторвался, все же не в силах унять свой бойкий ум. — Нет, ты хоть понял, что я для тебя сделал?! Я, если что, даже в морду бы тебе дать не смог толком! — Артем на проверку потянул руку, но наручники оказались крепкими. Сам Чех, работая лишь мышцами торса, приподнялся, чтобы дотянуться до шеи мужчины. Укусил, зацеловал, лизнул… сейчас, когда нервы играли с организмом злую шутку, Артем все больше походил на звереныша. — Да… — отвечал то ли на слова, то ли на ласки Лихарев. Поминутно он отнимал инициативу, продолжая истязать любимого трепетными прикосновениями. А потом наконец совсем отстранился, отсел на полметра и посмотрел на Чеха. Костя окинул оценивающим взглядом его всего. И был весьма удовлетворен тем, что молодая горячая плоть на этот раз показалась из-под съехавших красных трусов. — Так что я продолжу тебя наказывать, — с многообещающей улыбкой добавил Лихарев, снимая галстук и рубашку. Костя разделся, а затем вдруг соскочил с кровати и с многообещающей улыбкой улизнул из комнаты. Артему недолго нужно было гадать, куда унесло мужчину. Минуты не прошло, как тот, полностью обнаженный, вернулся с тюбиком смазки и… нет, не презервативами. Лихарев вынес из своего золотого запаса небольшую анальную пробку. Вместе с реквизитом он снова забрался на кровать. — Ну, вот… а теперь давай-ка снимем это… — пробормотал он, избавив Чеха от его зазывно-яркого прикрытия. — Опять ты какую-то херь притащил! — заголосил Артем, ерзая. Впрочем, снять трусы он помог без особых возражений. А вот на секс-игрушку смотрел с некоторым недоверием. Когда обиженная гримаса спала с его лица и он стал особенно эмоциональным, чеховскую щеку начало неприятно саднить. Или просто Чех начал обращать на нее внимание? Он бы боялся, что она распухнет, но его взгляд приковывало обнаженное тело любимого… — Что значит, опять? Раньше я не таскал… а так — чего инвентарю стоять без дела?.. — Лихарев улыбнулся и снова навис над Артемом. Опять поцеловал в больную щеку, потом в губы. Горячие руки скользили вдоль бедер и живота, в паху. Только плоти любимого мужчина не касался. — Хочешь, купим тебе лично что-нибудь? Или бери у меня. Тебе — можно… — шептал Костя, водя влажными от смазки пальцами между ягодиц рыжего. Попеременно он проникал то одним, то двумя в упругое отверстие, но лишь на длину фаланги. Зато постоянно подливал еще смазки, пока трение кожи почти не исчезло. Тогда руку и заменила пробка. Приподняв ягодицы Артема, Лихарев, облизывая губы в предвкушении, нажал на изогнутый черный плаг, проталкивая его внутрь. Когда мышцы плотно обхватили основание, Костя чуть покачал ножку, проверяя, касается ли игрушка простаты. — Хорошо? — Хорошо-о-о-о-о… — сдавленно ответил Артем, заливаясь краской, но смотря начальнику прямо в глаза нагло и дерзко. Штучка все же была неприятной поначалу, не мягкой и не теплой, как то, что обычно оказывалось в неположенном месте у Артема. Но тело принялось быстро отдавать свое тепло непрошеному гостю. И постепенно дискомфорт ослаб, а рыжий расслабился. Лихарев, довольно ухмыльнувшись, снова занялся любимым телом. И снова не делал при этом ничего решительного! Словно вся грубость, которую вылил Лихарев в начале, превратилась в трепет. Мужчина почти не отрывался от губ Артема, даря ему щекотные прикосновения кончиком языка. Ловил чужой вкусовой орган, обхватывая тот кольцом губ и словно имитируя своими движениями оральный секс. И нежно кусался, и терся носом о щеки и шею, царапая разгоряченную, чувствительную кожу щетиной. Пальцы обеих рук Кости при этом задержались на груди. Он пересчитывал легкими прикосновениями ребра, обводил контуры мышц и бусинки сосков. Сам мужчина, тоже изнывающий от возбуждения, стоял над юношей на коленях, не запрещая выгибаться и тереться о свое тело, но и не позволяя ни себе, ни любовнику ничего более. Он ловил взгляды Артема и едва слышно рисовал губами что-то ласково-издевательское. А рыжий млел, несмотря на то, что в пикантном месте были не умелые пальцы любимого, а «какая-то хрень». Но как только он начал извиваться под легкими ласками, сразу смекнул, в чем весь перец. Игрушка задевала то самое место в моменты, когда Артем особенно томно прогибался в пояснице. И Чех начал делать это часто, стараясь прикоснуться к разгоряченному телу напротив. — Проклятые наручники..! — с придыханием ругался Артем, тут же подаваясь навстречу Косте с жалобно-заискивающими нотками в бархатном, срывающемся от навязчивого удовольствия голосе. — Кость, отпусти, а… — Ты сам себя заковал. Теперь не отпущу, — ухмылялся Лихарев. Когда Артем начал выгибаться совсем уж ярко, он подхватил юношу за талию, приподнимая корпус и тем самым давая отдохнуть затекшим рукам. А плотью при этом крепко прижался к паху юноши. И снова у Кости — дурман в голове, и чувствительность тела переваливает за границу нормы. От одной близости, если понимать ее как сокращение расстояния между двумя телами, низ живота крутило в сладком напряжении. Непривычно для себя Лихарев мелко дрожал и то стонал, то рычал на ухо и в шею Артема, но упрямо продолжал тискать его. Только когда желание оргазма стало почти непреодолимо, мужчина отстранился и, устроившись в ногах любимого, потянул пробку наружу. — Кость! Не трогай, не-не… не… — и, не сдержав чувствительного напора, Артем отчего-то очень ярко ощутил момент выхода из тела чужеродного предмета. Последний раз, как на прощание, задев чувствительную точку, плаг мучительно медленно выскользнул. Таким же был первый Артемов оргазм в эту ночь. Рыжего изогнуло долгой судорогой, а за неимением рук, которыми можно схватиться за кого-нибудь в поддержку, Чех трогательно стискивал пальцы ног. А когда истома оставила тело, Артем несколько виновато и смущенно смотрел на Лихарева: — Не хотел так быстро… — Ничего… — мужчина прикрыл глаза и коснулся губами лужицы спермы на животе, а потом и влажной головки члена любимого. Собрав белесую жидкость на пальцы, Костя с похабной улыбкой растер ее по собственной плоти вместо смазки. А потом… Лихарев не знал, зачем Артем просил прощения. Потому что теперь и его тело словно крепко пришивали нитями к чужому, а каждое движение раздражало призрачные швы и причиняло острую сладкую боль внизу. Они с Чехом нечасто занимались сексом без презерватива, поэтому такие моменты всегда были особенными. Как своеобразный деликатес. Сегодня же это блюдо было и вовсе экзотичным. Ощущение теплого нутра, наживую обхватившего сочащийся орган, лишало самообладания. Костя не знал, куда деваться от удовольствия. Поэтому, сделав пять медленных движений, вышел. Он тяжело дышал, а под кожей как будто лежали горячие угли. — Повернись ко мне спиной, — шепнул Лихарев Артему и помог тому встать на колени и наклониться. Мужчина вложил свою ладонь в скованные руки любимого, сохраняя нежную связь. Капнув из флакона еще немного маслянистой жидкости, он вошел снова с протяжным стоном и взялся второй рукой за запястье Чеха. Такая напряженная опора, болезненная хватка позволяла хоть как-то контролировать собственное желание. — Я кончу в тебя… можно? — спустя минуту спросил Лихарев, понимая, что одна мысль об этом толкает к самому краю. — Можно… — заулыбался Артем, пряча несвоевременную радость в подушку и зарываясь в нее лицом. Он подмахивал бедрами в такт любимому, благо, был уже разработан и это почти не доставляло неудобств. А вот приятного — много больше и почти сразу. И потому Артем уже давно не мог сдержать возбужденных возгласов и стонов. Когда наступил момент оргазма, Лихарев наклонился к шее Артема и прижался к его спине, так что теперь скованные руки любимого могли касаться напряженно вздрагивающего живота. Разрядка охватила пульсирующим спазмом внизу и последующей приятной пустотой внутри. И перелилась в Чеха теплой влагой… Костя со стоном прильнул губами к загривку юноши, блаженно-неспешно скользя в собственном семени. Он не хотел выходить и только крепко обнимал Артема под грудь. В конце концов с игривым бурчанием он повалился вместе с рыжим на бок. Чех лениво улыбался, потягиваясь. — Хорошо… — юноша улыбался своей самой обворожительной улыбкой, повернувшись к любимому и тычась носом в колючую щеку. — Ты крутой у нас. Альфач прям. — О, еще бы я не был альфачом с таким сладеньким пирожком… — Лихарев закатил глаза и ухмыльнулся как-то одновременно нагло и скромно, поглаживая любимого по бедру. — Ладно, давай я тебя освобожу и принесу вытереться… Артем был рад наконец размять занемевшие руки. И пока он растирал запястья, что-то там недовольно копошился и ворчал, Костя сбегал за бумажными полотенцами. Еще какое-то время Лихарев лежал напротив Чеха и ласкал его лицо и шею ладонью. Но потом вдруг потупился и зарылся носом рыжему в грудь. Тело сладко ломало, а в живот Артема ткнулся снова затвердевший орган. — Я ведь тоже виноват перед тобой... — еле слышно пробормотал главред в свое оправдание. Стоило сказать, что его напряжение было двусмысленным: волнующим и волнительным одновременно. — И тебя это возбуждает, что ли? — тихо захихикал Артем, отстраняясь немного и тыкаясь пальцем в головку члена. У Кости дыхание перехватило, и он жадно дернул тазом в сторону ласкающей руки. Встретился с Артемом взглядом — глаза блестели, а зрачки расширились. — Трахни меня, — сипло выдохнул мужчина. Конечно, не стоило ничего объяснять — чувство вины, как гнев или счастье, выступало прекрасной специей к любовному блюду. Лихарев сплелся с Артемом ногами и снова тесно придвинулся к нему, мягко и настойчиво массируя чужое стертое запястье, подталкивая ладонь глубже, под яички, и сжимая ее бедрами. — Я? — засуетился рыжий, одергивая руку назад. — Я не могу, ты что… — парень начал переживать. Он-то все это время только снизу был, а тут. Дарить удовольствие куда сложнее, чем получать его и плавиться в чужих объятиях. Артем потупил взгляд. — Ты уверен? — Ну да. Ты же мужик! — Лихарев шутливо ударил рыжего в грудь. — Тебе это нужно. И ты можешь не спрашивать… Мне понравилось, когда ты брал меня. Давно уже... — Пожевав губу, Сергеевич вдруг поднялся и устроился в ногах тоже всполошившегося Чеха полулежа, разводя и подтягивая к себе колени. — Я, конечно, понимаю, что не могу похвастаться таким красивым юным телом, как у тебя… и что, может, все это не так аккуратно, как у девушек… — он скованно прикрыл промежность ладонью, но после та спустилась ниже — и вот палец уже чуть раздвинул тесное колечко мышц. — Но ты ведь и сам, кажется, уже привык? И первым полез ко мне без резинки тогда? Полез… — Костя обнажил зубы в улыбке и откинул голову назад, жмурясь и отбрасывая всякий стыд. Он опустил руки на покрывало и глубоко вдохнул, поднимая широкую грудь и натягивая мышцы пресса, а ногой потянулся вдоль Артемова бедра. — Ну я уж думал, что ты-то не заразный… — сдавленно отшутился Артем, скрывая смущение и тягучее волнение. Он-то, конечно, считал себя мужиком. Еще каким! Но это, к счастью или горю, никак не подразумевало наличие незаурядных умений в нетрадиционном сексе. Артем как-то механически положил руки на бедра начальника, а после потянулся ладонями к ягодицам, нависнув над Лихаревым. Отвлекся, улыбнулся. Горячая кровь вновь закипела, подогреваемая азартом и возбуждением, смесь которых всегда путалась в гемоглобине. Чех фыркнул, осознавая, что тело давно среагировало на необычность ситуации и приняло форму полной готовности. Оттого он и начал ерзать и тереться, все еще с трудом перестраиваясь в новую роль и несколько беспомощно тычась членом в бедро Лихарева. — Век живи — век учись просто… — отозвался вдруг Артем, не придавая этим словам эмоциональной окраски, и потянулся к шее любимого. Не сомневаться легче всего, когда уже что-то делаешь. Мускусный запах ударил в нос, а Артем закусил кожу, а после зацеловал. Он всегда казался невероятным наглецом, когда его одолевало сомнение. Вот и сейчас лицо резала та самая улыбка злодея и рыжего забияки. Который возьмет и сиганет вниз, резко ткнувшись носом в бедро Сергеевича, потеряв равновесие. Он вновь обвел бедра руками, пока губы отдавались нежным поцелуям головки члена. А после вобрал плоть в себя. Выпустил. Вобрал вновь. Лихарев вздрогнул, брыкнулся и протяжно застонал. Любовные ласки спровоцировали новую вспышку удовольствия, полоснули сладостным зудом внизу. И все это было бы похоже на обычный минет, который Артем делал так вкусно и хорошо, если бы длинные узловатые пальцы не разводили ноги и не подбирались к пока еще узкому колечку мышц. Рыжий гладил его подушечками пальцев, ухмыляясь за своим занятием. Ведь сейчас он вылизывал чужую плоть. — Смазку я под кровать кинул, — на выдохе заметил проницательный Лихарев, который не давал себя провести — да и попросту хотел, ждал пальцы любимого в себе. Он сам в полной готовности приподнимал таз и нетерпеливо покачивался навстречу, торопливо дыша, как будто мог не догнать удовольствие. (Или наоборот, убегал от слишком быстро нахлынувшей истомы.) А мышцы ануса — сжимал и расслаблял, раздразнивая этими нехитрыми движениями фантазию Чеха. — Не подсказывай, ну! — заершился Артем, но все же решил достать вышеупомянутый флакончик. Неприятную поначалу субстанцию он согрел на пальцах, пока с удовольствием ластился к любимому месту средоточия, и тут же рука легла на колечко ануса. Чех немножко надавил — и вот пальцы оказались внутри, тесно стянутые мышцами. Сопротивление чувствовалось, но руки легко скользили по смазке. Артем тут же протолкнул их еще дальше, пока оба пальца целиком не скрылись. И после принялся изучать чужое нутро с другой точки зрения, более подробно, бесстыдно. Пока рот и язык безжалостно и нежно терзали плоть, Артем с тем же напором вводил и выводил пальцы. А после чуть ли не случайно надавил на простату. Потом еще раз. И еще. Лихарева крупно затрясло, он стиснул зубы, что-то непереводимо то ли заскулив, то ли заорав. На лице мужчины растянулась рваная улыбка, а потом он зажмурился и поджал губы, загоняя слишком громкие ощущения в удовлетворенное мычание под нос. Одобрительная реакция послужила для Чеха чуть ли не выстрелом для старта, как у гоночной машины. Он даже приостановился в своих оральных ласках, массируя временами любимого исключительно изнутри и припадая губами к яичкам. А после вновь глубоко вбирая плоть и медленно, томно растягивая колечко мышц. И вновь более агрессивная ласка. Сам Артем слушал, затихал иногда, ожидая одобрения или ругани. А они следовали рука об руку, одновременно. Одобрительная ругань. — Чех, блядь, Артем… Выеби меня! — Лихарев ни в каких условиях не мог скрыть свою доминантную натуру, и вцепившись в рыжие вихры любимого, агрессивно тянул его наверх. Бедра ходуном ходили, скользкие от смазки мышцы горячо обволакивали пальцы Чеха, а мужчина обещал своим темным влажным взглядом и дикой улыбкой семь небес счастья. Он то и дело забрасывал ноги Артему на плечи или за спину, крепко прижимая и подтягивая к себе. Редко Костя был таким — до неприличия раскрепощенным. Артем подался вперед, следуя реакции Лихарева и повинуясь его желаниям. Он помог устроить ноги начальника на своей талии, правда чувствовал себя немного нелепо в этой роли. Примостился поудобнее и медленно вошел, растягивая удовольствие. У Кости в этот момент поплыло перед глазами: он даже звука издать не смог, только приоткрыл рот, ловя взгляд любимого. И только спустя минуту вылетел первый стон... Артем двигался сначала неспешно, но каждый толчок был что спичкой по коробку: Чех старался не срываться на быстрый темп, переживал. Но теснота и тепло творили невообразимые вещи с телом. И, споткнувшись в дыхании, Артем начал вбиваться в чужое тело, даря легкие, неудобные и неуместные поцелуи возлюбленному. Он всегда ластился к Лихареву. А сейчас агрессия уходила в секс, а на замену приходили тепло и спокойствие. Но то были не все тузы в рукаве Артема. И в тот момент, когда предел его возможностей уж виднелся на горизонте, Рыжий резко сменил позу, выходя из возлюбленного. Артем сполз с кровати, оставляя там Лихарева и немного приподнимая его бедра. Так, на весу, он вошел вновь. Теперь угол проникновения случился совершенно особенный, и головка члена чувствительно терлась о стенку ануса, которая прятала за собой чувствительную простату. Артем зафырчал, когда тело обдало особенно теплой волной, теперь даже его сосредоточенность не смогла помешать несдержанным стонам. Но двигался Чех так же быстро и вдохновенно, крепко стискивая руками бедра возлюбленного, отчего на руках отчетливо выступили литые мышцы. Наш рыжий парень оказался совсем не промах! Да еще и сильный. Лихарев же не смог бы описать свое состояния ни во время, ни после этой жаркой пляски. Сегодня он чувствовал себя по-особенному ведомым; тогда, два года назад, они с Чехом играли в «насилие», а тут Костю словно парализовало, когда он оказался снизу. Он лишь держался за Артема, как мог, и чувствовал бессильную слабость в мышцах. Не сопротивлялся, а потому почти не чувствовал боли. В скользкой смазке член ходил быстро и ровно, мышцы ануса тянуло и щекотало, а трение о простату рвало бессознательные стоны и отдавалось в собственном возбужденном органе. Причем, блаженство так сильно захлестывало уже распаленное тело, что в какой-то момент мужчине пришлось останавливать любимого: «Постой… Слишком хорошо». И Лихарев сам тянулся за поцелуями и объятиями. — Артем... — позвал вдруг Костя юношу спустя время, замедляя движения крепким упором руки в чужое бедро. Мужчина странно притих и слабо трепыхался, как будто предвкушал что-то. Оставался за ним один, уже просроченный, проступок. — М?.. — Рыжий замедлился, иногда едва покачивая бедрами, и разулыбался, наклоняясь за поцелуем. Но вместо него Лихарев ткнулся любимому в губы и зашептал: — Я тебе хотел сказать… Ты не стал хуже работать. Я тебе соврал... — М, — Артем хмыкнул, выпрямился. Его руки, казалось, окаменели. А сам он покраснел от злости до самих кончиков ушей. Засопев и зарычав, Рыжий вдруг наполнился невероятной беспочвенной силой. Она-то ему и помогла вколачивать Лихарева в кровать так, словно сам Чех был отбойным молотком. Главред вскрикнул и вцепился в Артема, как мог. Еще сильнее он почувствовал чужую власть над собой, и еще острее стали собственные переживания. — Плохо… работаю… значит… да?! — Артем особенно чувственно вбился в возлюбленного. — А ты у меня завтра будешь плохо ходить!.. Засранец! — Прости! — стонал мужчина, но не страдал и не мучился виной, а получал лишь такую новую, жестокую любовь. Правда, бешеный марафон долгим быть не мог, как бы Чех ни старался. Он и так до этого без пяти минут разрядки ждал, а в таком темпе тело быстро скрутила истома и судорога удовольствия. Артем вскрикнул и выгнулся, а его тонкая белая кожа приобрела красивый розовый оттенок. Он запрокинул голову, являя на обозрение вздувшиеся вены на шее и яростно подрагивающий кадык. Если можно зло кончать — то именно этим сейчас занимался Артем. А Костя дрожал под ним, сжимаясь всем телом от ощущения чужого оргазма внутри себя. Резкая смена настроения и боль чуть сбила самого Лихарева, поэтому себя он доводил рукой. — Прости, — снова прошептал он и крепко сжался, когда истома пронзила тело. Семя плеснулось на живот и потекло по пальцам, а Костя еще недолго ерзал, вжимаясь бедрами в пах юноши. — Когда-нибудь ты допрыгаешься… И я тебя убью… — Артем шутливо сплел руки на шее мужчины и изобразил, что душит того. Он отстранился, оставил Костю в покое и сам завалился рядом с ним, уткнувшись острым носом в плечо. Лихарев вошкался и сопел. Непривычно было ощущать внутри себя горячий сок… непривычно, но все-таки очень хорошо. Очень спокойно. — А я не буду прыгать… я буду бегать, — и Костя с улыбкой прикрыл глаза, гладя рыжего по голове. Они угомонились. Перестелили кровать, быстро улеглись, уставшие и довольные. Но нутро Артема точили сомнение и страх. Дальнейшая жизнь для него представлялась чем-то темным и мрачным, полным лишений за неловкое счастье. Неестественное. Как счастье может быть таковым? Артем смежил веки, забываясь беспокойным сном в объятиях любимого человека. Ему казалось, что все это — начало роковой ошибки его жизни…
