Не губите алоглазого короля

      Согласно Гесиоду, прежде всего возник Хаос. По изложению Гигина, он порожден Мглой, и в браке с Хаосом Мгла породила Ночь, День, Эреба и Эфира.       Райнер был царем Хаоса. Иначе как бы он ловко, почти не напрягаясь, достал из завалов огромную корзинку?       Разочарование не заставило себя долго ждать. Я ломала голову, как нарядиться, ломала зазеркалье, ища по ту сторону бабайку, Афину Палладу, здравый смысл. Оказалось, надо было до мелочей продумать, что мне делать среди минного поля американских семейств. Баннер «Дом детства» меня развеселил. То ли это был намек, что мне пора вылезать из скорлупы невзросления, то ли это была оригинальная мысль Райнера Великолепного.       — Необычные ты места любишь, однако, — в скользкой задумчивости протянула я, озаряясь по сторонам.       Конечно, я и ранее бывала на семейных музыкальных фестивалях, но в Германии это выглядело как-то поцивильнее. Если киоскеры могли приготовить по любому изящно-европейскому рецепту, в котором будет сочетаться платиновое немецкое качество, тонкий вкус и, может, маленькая передозировка сахара, то Америка словно сама жарилась во фритюре и саму себя же поедала. Проходя мимо биотуалета, какой-то покрасневший мужчина без футболки успел с кем-то смачно поскубаться, поедая разварившееся нечто.       — Да брось ты, — он отмахнулся, — это еще детский лепет. Даже не разборка. Так, претензюлька.       Райнер достал из корзинки огромную бадью: на аккуратно оформленной черно-оранжевой упаковке красовалось тисненное название «Килиманджаро».       — Мы что, идем загорать? — засмеялась я.       Он надавил на раскрытую ладонь большую порцию крема и начал обтирать им лицо и уши, а остатки втер в руки. Было удивительно, что вообще Райнер заехал за мной прихорошенным: побрился, побрызгался духами, не вонял потом, подровнял бородку, надел светлые вещи, отлакировал ботинки. Похоже, всю свою грязь он оставил именно в машине. Во всем необходим баланс.       — Сейчас будет фокус. Хочешь увидеть, как устроено американское общество?       — Надеюсь, нас не побьют лаймовские бомжи, а то ты вечно во всякие передряги лезешь.       — Хер тебе в плечи за такие речи. Да не, малая, сейчас увидишь.       Мы направились к стойке с каким-то фастфудом. Но если мы направились туда уверенным шагом, значилось, Райнер либо знал это место, либо решил раскошелиться на что-то поприличнее. Да похвалим же его за потуги!       Встав в очередь, я поняла, что Германии мне будет очень долго не хватать. Перед нами стояли две семьи средних лет. Женщина около меня беседовала с другой мамочкой, и я клянусь, что ее лицо было натянуто, как большой батут, на котором резвились прыгающие у ее ног отпрыски.       — Простите, мэм, — вмешался было Райнер, поправляя чуть съехавшие на переносицу солнцезащитные очки. Он водрузил ковбойскую шляпу, чтобы наверняка зайти за своего — за такого вот простого обывателя. — Можно к вам обратиться?       Во дает! А когда он впервые со мной познакомился на той богом забытой террасе, он сразу позабыл, как надо правильно знакомиться с девушками.       — Здравствуйте, — пропели две женщины одновременно.       — Извините, что вас беспокою, — жалобно продолжил Райнер, теребя огромную бутыль с кремом, красовавшуюся лицом этикеткой,— но вы не будете против, если я пройду за заказом чуть раньше? Просто у меня альбинизм, рак кожи, вегетососудистая дистония, и я жду своей очереди на операцию яичек. Мне нельзя долго стоять под солнцем, это очень опасно для меня. Вы же против, если я вас попрошу о такой значительной уступке, пожалуйста?       Я чуть громко не прыснула в бешеном гоготе. Но Конни бы он, конечно, ни за что не переплюнул.       — Конечно, мистер, проходите! — пролепетала крашеная блондиночка, попутно обращаясь к впередистоящим людям. — Пожалуйста, дайте пройти мужчине, у него по медицинским показаниям!       Райнер обернулся ко мне. На его лице зависла ехидная улыбка. Я лишь с удивлением покачала головой, стараясь скоммуницироваться с ним так, что ни один американский шпион не узнал бы, что я была в потрясении от наивной тупости американцев и извилистости обрусевшего прусса.       — Как нехуй делать, — победно прошипел Райнер и сразу благодарственно кивнул.— Большое вам спасибо, вы меня очень выручили!       Все же мы протиснулись с Райнером с кровью и потом: каждому пришлось объяснить, что я его провожатая и слежу, чтобы ему ненароком не поплохело. А я ведь еще жаловалась, что мне тут скучно стало в Штатах!       Когда какой-то мужчина забрал свой хотдог, Райнер встал напротив крупного молодого негра с выбритыми висками и задорными кучеряшками на макушке. Прогипнотизировав его бейджик, к нему обратился Райнер уже в брутальной манере:       — Йо, Оньянкопон, мож, пжалста, по-быстроряну два хотдога?       Оторвавшись от соскабливания жира на гриле, парень с толикой удивления выпалил:       — Ого, ко мне еще из покупателей не обращался по имени!       Райнер будто бы специально выпятил грудь. На нем и так рубашка чуть ли не рвалась, а он теперь, видите ли, решил поиграть в Тарзана.       — Чувак, мы все важны! — Райнер потряс двумя оттопыренными пальцами перед самым носом.— Я сам работаю в общепите.       — Погоди, — сказал тот и пристально прищуривался, облокачиваясь на стойку. Он тыкнул пальцем ему прямо на значок и присвистнул. — Ты че, правда поддерживаешь нас?       — Жизни черных важны, бро, — сказал Райнер и постучал себе крупным кулаком по груди.       — Жизни черных важны, бро, — отозвался не только парень по имени Оньянкопон, но и его угнетенное белыми, как мнимый альбинизм Райнера, сердце.       Несчастный парнишка, взбудораженный от благосклонности угнетателя, на всех парах принялся поджаривать сосиски и подрумянивать булки. Взял лишь оплату за один, а другой мне достался бесплатно. Райнера невозможно было оттянуть от киоска: несчастный парень, который испытывал на себе гнет классизма и расизма, увидел в Райнере своего неестественно белого собрата — потому что над ним поиздевался бог, пока решал, кому сколько меланина додать.       — Пиздец, — хрюкнул Райнер, отхаркивая застрявший в горле ком и откусывая со своего фастфуда огромный кусок. Он снял значок: его активизм на этом кончился. Впрочем, это был действительно наглядный пример, как работает толерантность в Америке.       — Потрясающе, — выдала я, заворачивая свою порцию в салфетку, как младенца, чтобы хоть как-то промокнуть эту текущую сальную патоку.       — Ваш инструктор Райнер Браун дает прямые указания к действию, как выжить в Штатах. — Он нарочито выдвинул указательный палец, словно он не на шутку обучал меня уму-разуму. — Урок первый: надо просто хорошенько притвориться, что тебя угнетают и что ты сам никого не угнетаешь. Янки очень чувствительны к проблемам других. Чем всратее, тем уважаемее.       — Они всегда так верят на словах?       — Ага, фшехда, — переламывал кусмище Райнер. Проглотив, он продолжил тираду: — Да конечно нет. Просто если кто-то не поверит и скажет тебе этом напрямую, то окружение осудит. Институт репутации тут устойчивее, чем религия.       —Ну тогда я должна была тоже сказать, что со мной не так. Например, что пукаю через уши или трансгендерная лесбиянка.       — Надо знать пропорцию. Когда много инвалидов, их не любят. Надо давить на жалость сирыми и убогими образами дозированно, потихоньку.       — Этому тебя тоже на рекламе научили?       — Конечно. Для меня такие, как они, еще не предел.       Перед тем как себе соорудить лежанку, я потащила Райнера поглазеть, чем живет американский народ и как он вообще развлекается. Странно было бы увидеть какие-то ну очень уж разительные отличия от той же Германии, но мне просто жаждилось прощупать, потрогать, понюхать, поосязать все вокруг. Эта вылазка на секунду меня вернула в детство, когда мы с родителями ездили в Берлин погостить у дяди, у отцова брата. Почему-то мне казалось, что берлинцы были совершенно другими. И пахли, и чувствовались, и общались по-другому. А я на них лупоглазила с неподдельным интересом, считала парней и девушек и почему-то грустила, что стариков было мало. Мне думалось, что в Берлине они быстрее умирали. Но в Огайо они были живее всех живых.       Перед началом хотелось разогреться. Казалось, что меня и так уже был должен стукнуть солнечный удар или духота Райнера, но я держалась стойко, бодрячком и уже была готова опробовать все погремушки американского народа. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не вешалось.       Ближе к сцене стояла маленькая темно-оранжевая палатка. Внизу столешницы висела пестрая вывеска «Тир». Отец в детстве частенько водил меня пострелять во взрослый тир. А почему бы не попробовать попалять в цель из детского лучка? Хотя что-то мне наивно верилось, что у каждого уважающего себя американского карапуза от зубов отлетал национальный гимн и обойма патронов со школьной скамьи.       Если поначалу Райнер по-стариковски брюзжал, то теперь он равнодушно поплелся за мной следом к заветному тиру.       — Здравствуйте, мистер! Хотите пострелять для своей дамы? — поприветствовал нас держатель тира.       — А зачем ему стрелять? Я буду! — вызвалась я с детским азартом.       Держатель тира косо улыбнулся, и его радушное гостеприимство в лучших традициях среднего запада сдулось, как шарик.       Райнер расплатился за меня. Пока я ставила псевдовинтовку на крохотную подставочку, я сгорбилась в три погибели. Странное ощущение начало за мной слежку, а потом и вовсе пустилось в стремительную погоню: словно я вновь в Берлине, мне десять лет, тощая, как палка, рост начал бугриться, беру игрушечное ружье, а могла бы взрослое, отцово, настоящее. Я тряхнула головой, прогоняя от себя это наваждение. С первого раза в цель я не попала, но зато со второй попытки — прямо в яблочко. Мужчина выпятил нижнюю губу в знак одобрения, немо хваля меня невербальным «недурно», и путеводной рукой мне показал на стенд с призами. Недолго думая, я выбрала корону.       — Это тебе, — весело присвистнула я и нахлобучила на голову Райнера резиновую корону. Как же меня забавляла эта пирамида из его шляпы и короны, со смеху можно было лопнуть!       — Ну охуеть, — подытожил он, стискивая крайний зубец надутой короны. — Надо мне тоже постреляться, чтобы тебе выиграть шутовской колпак.       Но я уже не обращала внимания, что он там себе бубнил под нос. Как же приятно вылепить моменты из детства, в него не возвращаясь целиком. Кажется, теперь я начала понимать, почему взрослая жизнь была настолько крута, хотя давила прессом непроработанных травм. Но не так страшен черт, как его малюют, верно?       Райнер нашел какое-то местечко у краюшка, где людей было поменьше и звук должен быть погуще. Он учтиво разложил покрывало, поставил сумку на уголок и сам на нее лег, распластавших морской звездой. Корону он положил себе на живот.       И был он слишком предусмотрительным: его конечности занимали полностью площадь, и даже мышка не приляжет погреть пузико под лучами заспанного солнца.       Я крутилась из стороны в сторону, как юла. Люди везде одни и те же, но даже семейная атмосфера казалась чужеродной, вылощенной, неестественно пластмассовой, прям как их стаканчики, из которых пили газировку. Осталось только найти автомат с сахарной пиццей и всю эту диабетическую трапезу шлифануть жиром с вертеля Ойнянкопона.       — Да ложись, че стоишь, водрузилась надо мной, как баба с Мамаева Кургана?       Моя генетическая память выбила мне чек и льготы как фальшивому ветерану Сталинградской битвы, и я послушно села, подбирая под себя ноги.       Хотелось бы мне в красках описать, каков был фестиваль и как сильно он врежется в шпиль моей памяти, но как-то я с американским досугом не сдружилась. Американцы не умели слушать, да и слышать, похоже, тоже. Подслушав соседний разговор вполуха, вместо доверительного общения люди перебрасывались дежурными фразами, словно мяч отбивали лицами-ракетками — такими же плоскими и дырчатыми.       На сцену вылезли брудастые музыканты в шляпах — и, видимо, Райнер подстроился под них.       — Это что, кантри?       — Ага. Не вечно же Шуберта слушать, хе-хе! — и ядовито гигикнул.       — Только не говори, что сейчас будешь мне лекцию про кантри читать!       Теперь он упер скуластую щёку в кулак, держа свой вес на боку. Райнер тихо цыкнул зубом, как бы намекая, что моя голова не взорвется от очередной порции словесного поноса.       Как странны были его предпочтения, все думалось мне. А ведь он искренне хотел мне показать локальные штучки, чтобы я тоже потом душнила на всё округу в Германии: мол, не зря же я ездила за тридевять земель за эфемерными счастьем и свободой. Иногда полезно послушать усатых дедков, рубящих на развеселой гитаре.       Америка не переставала меня удивлять. Громкие дети, не знающие, что такое выговор на выспреннем высоком немецком, когда только от одного взгляда альманнской матушки в жилах кровь стынет, не давали сполна насладиться музыкой.       Может быть, мне это было бы и взаправду интересно, но с Райнером как-то картина не клеилась, пазл все время крушили, раскалывали, разносили части по столу — не получалось никак с Райнером его собрать. Может быть, вышло бы над ним покорпеть вместе со спокойным Марселем. Будучи французом, он очень любил повторяющиеся действия и нормисные штуки. Мы бы с ним сидели, как иностранные невежи, лупоглазили на сцену и обсуждали, каково в Германии и во Франции.       А для Райнера это было просто... просто. Не то чтобы это было свидание для галочки, он просто-напросто этим не горел. Это было не его. Слишком много «просто», но сложности все накладывались и накладывались, непонимание заострялось всепротыкающим копьем. И ничего, абсолютно ничего непонятно.       Пока музыкант напевал про бурные странствия по Дикому Западу, горящее кольцо любви, обжигавшее лирического героя страстным пламенем, ребенок, споткнувшись об корзиночку, упал. Его мать с тем самым реднековским лоском, попивая пиво, стукнула его по голове, и он громко заплакал от боли и обиды.       — Ебанутая мамаша, понарожают, а смотреть не смотрят, — разозленно пробурчал Райнер. С высоты моего роста (в сидячую холку, прям как у Цербера, сторожащего покой) казалось, что это была Распределительная шляпа, приехавшая на каникулы в маггловскую Америку.       Как-то ожидалось, что Райнер будет винить детей, но оказалось все куда интереснее. Узнавался тот самый Райнер на заднем сидении. Видимо, вспоминал Карину.       Он еще что-то хмыкнул, услышав материнские укоры, и начал вести монолог с собой. Что-то мне чудилось, что ему не особо было по душе все это мероприятие. Да и мне, по правде говоря, тоже осточертело находиться не на своем месте. Я слишком устала быть лишней. Хочется поставить себя на место. Не уткнуть, не заткнуться, а найти свою нишу, где я научусь ценить саму себя. А потом уже и другие подтянуться. Но плохой опыт — тоже опыт, и теперь я знаю, что кантри-нормисы хороши только фоном на «Ютьюбе».       — Я не вижу настоящего тебя.        Он плотнее воздвигнул шляпу себе на глаза.       — Да брось ты, ведьма.       — Серьезно. — Я легла возле него и растянулась на боку так, что могла кончиками пальцев дотронуться до чужой корзинки. Я смотрела на его жилистую шею. И к бабке не ходи — под шляпой он скрывал свое недоумение, откуда я в очередной раз все опять узнала. — Я устала.       — Да ты и не напрягалась, чтобы устать.       — От маски твоей устала. Я хочу увидеть настоящего тебя.       Его нога задела мою, и внутри меня все оборвалось, словно отрезали второй трос, который сдерживал еще одну душевную тяжесть, от которой я никак не могла избавиться. То ли не было причины, то ли я не могла нащупать этот волшебный трос.       Я аккуратно притронулась к полям его шляпы. Он продолжал мелко дышать, грея живот под охристым солнцем. Капли пота скатились по жилистой шее, намочив ворот светлой рубашки, которая вот-вот станет одним большим влажным пляжным полотенцем.       Своим молчанием и бездействием он возбуждал мой интерес узнать, была ли я на самом деле права. Пальцы, как щупальца, плыли по волнам смятой шляпы прямиком к маяку-тулье, и мне до трясучки хотелось схватить смотрителя.       Какой ты на самом деле, Райнер Браун?       Его рука легла на мою тыльную сторону ладони, и Райнер стянул шляпу с лица себе под мышку. На меня смотрели глаза. Не сквозь меня, а действительно прямо. Так смотрят, когда тебя наконец-то признают.       — Ты правда хочешь?       — Хочу, — твёрдо ответила я.       Его спокойное скуластое лицо смотрело не на меня, а уже в меня.       — Ну так что? Два раза не предлагаю.       Эта фраза проколола неведомый для меня пузырь внутри моего сердца, и я ответила:       — А давай.       Собрав пожитки и перестав себя наконец мучить, мы вновь оказались в машине.       Знаете, я заметила одну важную деталь. Все важные решения почему-то принимаются лежа. Я ответила ему на телефон лежа на кровати и потащила вместе с собой на следующий уровень лежа на земле. Какого босса мне стоит победить или хотя бы кому надо накостылять для приличия? Остаться бы без ран, а то надоело уже как-то зализывать старые.       — Так, у тебя два варианта, — прервал мои размышления Райнер и полез вновь в кучу на заднем сидении. Корона и шляпа припорошились снегом на вершине мусорки.       — Чего?       — Чего-о-о! — проблеял он и скорчил рожу. — Либо отвернись, либо выйди.       Райнер принялся расстегивать ширинку и стягивать с себя штаны, выпачканные в пыли и грязи чистейшего газона Делфоса. Я отвернулась.       — Что, ляжек мужских не видела? — ухмыльнулся он будто бы в укор.       — Ты чего вдруг переодеваться решился?       Дотянув штаны-карго до ягодиц, он оголился до пояса и начал промокать пот мокрой рубашкой. Это как вилкой набирать воду. Без рубашки его тело казалось еще крупнее, будто бы ткань сдерживала его огромные ручища. Боже правый, я безразлично смотрела на полуголого мужчину в его же машине. А еще сидела парилась в ботинках, которые я по дурости надела. Ну и анекдот. Я сама плохо понимала, какой у меня вообще был вкус на мужчин. Ну да, выглядело, может, и симпатично (прошу мое асексуальное мнение авторитетным не считать!), но я никак не могла отделаться от причудливых картин перекаченных клонов Фредди Меркьюри в обтягивающих штанах.       Его бедра выглядели слишком фантасмагористически и по-своему нелепо, словно Райнер их вылепил такими гротескными в спортзале не ради красоты в лучших традициях токсичной маскулинности, а чтобы оживить работы Тоуко Лааксонена. Но с этой глупой шляпой он больше походил на одинокого гея из «Горбатой горы». Только рубашка какая-то не такая. Я бы нисколько не удивилась, если бы увидела этот зад в гей-порно. Теперь понятно, почему так соблазнился Конни.       — Правильно, — сбивчиво произнес он, отталкивая свое сидение назад, — экспонаты руками не трогать, только ими любоваться.       — Экспонатами финского музея? — парировала я, не сдержавшись. Пришлось прикрыть рот ладонью, чтобы хоть как-то сохранить в его воспоминаниях ту воспитанную девушку, прикатившую невесть откуда в невесть куда — из точки Срань в точку Дрянь. Эту шутку могли понять только я, Большеногая Берта и Бертольд: вот они, радостно хлопают на лавочке.       Он сосредоточенно застыл, и на его мине было написано слово «дура».       Райнеру стало слишком тесно в крохотной машине, и он открыл дверь. Когда до меня доперло, что он открыл ее не просто проветрить салон, я чуть ли не задохнулась от кринжа.       — Ты совсем?!       — Ай, молчи, ведьма! — гаркнул он, подпрыгивая на месте, и принялся утрамбовывать зад в штаны, которые ему, кажется, стали малы. Затем он развернулся, кого-то громко послал на четыре веселых буквы в ответ на нелестное замечание, крикнув какому-то блюстителю чистоты, что его дочь давно сама уже на мужские жопы смотрит, а, может, уже и свою под соседские хуи подставляет.       — Сам ебанутый! — Слово осталось последним за Райнером, и он закрыл дверь. — Клоун, блядь! Разъебай-Покровский, блядь!       Я покачала головой. Я не знала, кто такой Покровский и почему он был разъебаем, но, похоже, это был кто-то из бывших соотечественников Райнера. А еще было радостно, что Райнер не взялся за рупор и не вылез из окна прокричать какую-нибудь острую гадость.       — Мог бы мне и сам эти штаны дать. А то они тебе все отдавят.       — Ебаться в уши, а мне в чем прикажешь идти? В твоем, блядь, платье? — Он спасовал руками и затем положил их на руль. — Нехуй распиздячиваться, едем.       Все же при первом знакомстве он себя сдерживал. Зря я о нем думала, что он хамло. Он начал уже проявляться, как фотография. Но как на том пленочном кадре.       — Англичанин мыслит сидя. Француз — стоя, американец — прохаживаясь. Русский думает потом, — и надавил на газ.       И снова смена декораций: каждый раз, когда машина тормозила, я все больше и больше удивлялась Райнеру и его неожиданным остановкам. Мы подъехали к зданию, светящемуся ярко-зелёным неоном, почти кислотным. Было бы, конечно, интереснее, если бы в Лайме сделали тематический клуб по «Горячей линии Майями», но нутром чуяла, что местным хобо было лень что-то этакое придумывать для разнузданной молодежи. Да и молодежь не особо стремилась творить интересные штучки для своего досуга.       — Нас тут ждёт Джекет?       — Хуекет. Ещё скажи Джокер.       — Так-то похоже на БДСМ-клуб.       — У кого что болит, тот о том и говорит, Бертольда Хильда Гувер! — Райнер водрузил резиновое нечто обратно на голову. — Порядок. Клоунский наряд готов.       Райнер из машины вышел очень уверенно. После того как он заблокировал двери, у него даже брелок на ключе как-то иначе зазвенел. Как-то решительно, вольнодумно. Будто бы это была не побрякушка, а крестраж, в котором покоился кусочек райнеровской души.       Он поздоровался за руку и отсалютовал пальцами от виска всем подряд и без разбору, словно они все дружно ходили на один и тот же горшок в детском саду. Сидевшие и стоявшие парни и девушки в винтажных шмотках отличались от вылощенной небрежности немецкой молодежи. Мало кто из них поприветствовал меня с такой же бурной отдачей, как Райнера. Но все же какой-то милый чувак надел мне на голову картонную корону — не как в «КФС», другую. Райнеровской сделали комплимент. Другие косились на меня, как на чужую. Я чужой и была, по сути. Мне же это было как раз на руку — не хотелось лезть туда, куда не просят. А уж меня точно не просили сюда приезжать. Может, не зря меня сюда Райнер не планировал привозить?       Не успели мы зайти в какое-то надушенное табаком и марихуанной место, как тут же Райнера, вошедшего впереди планеты всей, бурно встретили:       — Какие люди в нашем Голливуде! Я уж подумала, что ты сдох!       — Так, ты, это, мои фразы не экспроприируй. Не доросла ты еще до Райнера Германовича, чтоб так выражаться!       К нему прильнула невысокая девица с куцей рваной стрижкой. Она мне в подбородок дышала — ей пришлось встать на цыпочки, чтобы посмотреть на меня с хитрым прищуром через его плечо.       — Я тоже тебя рад видеть, Имир, — и похлопал ей по худосочному плечику.       — Ну и ну, погляжу, ты не один. Как ее зовут?       Я ощутила себя какой-то героиней-дурнушкой, пришедшей на выпускной бал с красавчиком со старшей школы: то ли потехи ради, то ли сбылась мечта неуверенной в себе страшилы.       Но я не была дурнушкой.       — Не «ее», а «тебя». Меня зовут Берта.       — Б-берта? — изумилась она, все так же не отлипая от Райнера. — А что у нее с акцентом? Она с какого штата? — Имир все делала вид, что меня здесь не было, а вместо меня стояла либо картонка, либо голографическая проекция.       И тут во мне запрыгал чертик из табакерки.       — Джорджия.       — Ну-ну. Это там Атланта, да? — вздернула бровь та, перестав стискивать винило-кожаные рукава куртки Райнера.       — Нет, там Тбилиси.       На что Райнер громко прыснул:       — Ха-а-а-а, разрывная!!! — и хлопнул себя по ноге и откинул голову назад, придерживая свою корону. Как следует посмеявшись, он продолжил со всей серьезностью в голосе: — Давайте не будем обижать главную депутатессу радфеминистической партии «Роудз Колледж»!       Имир сделалась зверем во взгляде.       Где-то в закоулке помещения исступленно целовались два гея. Один из них мял мягкую подкаченную ягодицу.       — А вот еще картиночка, достойная пера: невинную сардиночку ебут два осетра, — сказал Райнер, прихлебывая пиво, предложенное каким-то косматым типом еще на входе. — Видишь, Берта, как тут весело. Никогда такого не было, и вот опять!       Играл какой-то невразумительный транс — безвкусный и нелепый.       Я смотрела на Райнера: странный, скуластый и верил в себя безумно. На его лице полосились дешевые светидиоиды. Он громко шмыгнул носом и втянул комок слизи, застрявший в горле.       — Что, повторения захотелось? — хмыкнула Имир, засунув руки в карманы широких джинсов и прислонилась к заляпанной слюнями стенке. Затем, завидев, как Райнер положил ещё доллар на стойку и взял с рук бармена новое темное, с флиртующим укором добавила: — Эй, а мне?       — А тебе хуем по губе. Не видишь, что я с девушкой разговариваю?       — А я кто?       — Ты моя бывшая, это уже другая когорта людей.       — Ну, встречаться с тобой тоже было своего рода плюсом. Пока я одной прекрасной ночью прыгала на твоем члене, я все же осознала, что я лесбиянка.       — Но я тебя не прогнал, а предложил пива, — оттопырил указательный палец Райнер, придерживая жестяную банку. — Видишь, я не такой уж и плохой человек.       Эти задушевные разговоры вызвали во мне... какую-то неприязнь?       — Ты уже к пятой за день приложился, — подметила я словно невзначай, посматривая на лицо Имир.       — Больше не пью. И меньше — тоже.       — Я смотрю, тебя ничему жизнь не учит. Повторения хочешь?       — Я смотрю, тебя Салем ничему не научил, ведьма. Все пиздишь да попездываешь.       — Я хуею с вас обоих, — сказала Имир, иронично покачав головой.       — А ты не хуей. В хуй превратишься, — ответил ей Райнер и осушил жестянку одним махом.       — А вообще да, Райнер очень любит повторять. Особенно когда он просит его еще раз отстра...       — Имир, вот куда ты пиздовала, туда и пиздуй. Разве Хистория тебя не заждалась дома? Не заставляй малышку волноваться.       — Ну-ну. А говорил: рад видеть, рад видеть. Ладно, веселись со своей новой подружкой.       — Малыш, лесбиянки не могут ревновать к мужикам, а вагину я еще не отрастил.       Имир притянула Райнера за лацканы и засунула ему что-то в передний карман. Тот озадаченно на нее посмотрел. Напоследок Имир похлопала Райнера по скуластому лицу после немого зрительного контакта на томном выдохе сказала:       — Какой-то ты грустный. Опять хуй сосал невкусный. На, не грусти.       — Да-да-да, а то хуй не будет расти. Хватит использовать мои же выражения против меня!       Она вкратчиво ему подмигнула и испарилась в марихуановом тумане.       — Милое воссоединение.       Райнер прижался к стене, заранее высмотрев, не была ли она заплевана и заблевана, и подзывающим движением подманил к себе поближе.       Я встала возле него как вкопанная. Всегда ссутулилась, если было ощущение, что на меня потолок давил. Хоть Имир и была низкого роста, а чувствовалось, будто бы она стаптывала меня своей исполинской рукой, прижимая сверху, как пластиковый стаканчик.       — Как видишь, мой член делает из женщин лесбиянок, — пробубнил он, попутно залезая к себе в кармашек. Оттуда он достал таблетку. — Ох, а вот за это спасибо так спасибо!       — Надеюсь, в вашингтонский лес не убежишь.       — Запала не хватит!       — А чего некоторые в коронах ходят?       — Да долбоебы. Кто-то придумывает какую-то штучку на тусу, и люди эту идею подхватывают. И носят.       — Типа мерча?       Он кивнул, тихо гукнув, и сложил руки на груди.       Мы долго так простояли. Мне как-то не верилось, что могло быть настолько тухло. Разве не хотелось в маленькой коммьюнити сделать что-то яркое, броское, дерзкое? Похоже, я была избалована домашним. Может быть, у американцев был такой формат, когда люди просто слонялись из угла в угол, долбили косяк и уныло друг на друга смотрели, изредка посмеиваясь. Люди были упороты до такой степени, что антураж походил на съемочную площадку немого кино. Только вместо протяжного выверенного в композиции нуара была подсвечена прожекторами огайская тоска.       К Райнеру много кто подходил. Он с ними разговаривал на отвлеченные темы, любезно брал предложенные самокрутки, перебрасывался с малознакомыми людьми фатическими фразами и удовлетворенно хлыстал пиво. Я незаметно, словно ниндзя, отползла от этой своры подальше, присела на ободранный (видимо, женскими ногтями) диван и начала настороженно озаряться по сторонам.       Даже то болото, мимо которого я шла с подругой после бункерского рейва, выглядело самобытнее и живее, чем эта одинарная вечеринка в цвете хаки. Если бы меня попросили описать это место, я бы назвала его кашей. Ничего непонятно, все размазано, кисло от пропавшего молока и пресно без остринки.       Не мое это было, не мое.       А раз это было не мое, то я имела полное право выбирать.       И я выбрала себя.       А когда я оказалась на выходе, я услышала это намозолившее уши «Берта»!       Завидев его раскрасневшееся лицо, я улыбнулась, поняв, что шалость удалась.       Да и манипуляция — тоже.       На улице никого по близости не было: либо все умные люди уже уехали, либо закрылись в бывшем заброшенном магазине, как мне уже поведал Райнер.       Мы сидели на заборе, ничего друг другу не сказав. Наши прогорклые лица все давным-давно уже высказали.       Вкрапливалась неловкая тишина.       Райнер озадаченно посмотрел на предложенную таблетку, мусоля ее грязными руками меж шершавыми пальцами.       — Знаешь, что это такое? — спросил меня Райнер таким тоном, будто перед ним стояла школьница, наблюдавшая за низменными пороками учителя.       — Атрибутика Берлина, — усмехнулась я.       Райнер протянул ко мне сложенные в щепотку пальцы, словно решил отплатить мне чеканной монетой. Я отодвинула его предплечье.       — Не надо.       — А что, не хочешь? Мы поделим, если доза слишком большая.       — Без наркотиков жизнь кажется еще более оживляющей, а впечатления — и вовсе впечатывающимися.        Райнер сосредоточенно застыл, сгорбившись, и отвернул голову в сторону. С пару секунд промолчав, он вдумчиво спросил:       — А ты пробовала?       — Мне достаточно наблюдать, нежели сделать.       — Ничего себе, — он кротко плюнул на асфальт с едким смешком, — я в твоем возрасте такую дичь творил, особенно на первом курсе. А ты даже вдали от родичей пай-девочка.       — На трезвую голову эмоции ярче. Запоминаешь и их вкушаешь. Я помню каждый свой рейв. Тайком сбегала и тусила. И без единого колеса. Только с пивом. Спроси любого моего знакомого, никто не вспомнит, что было. Только мультик перескажет.       — Мультики… мультики — это хорошо… — многозначительно прогудел он.       Мы продолжили сидеть и тупить взглядом в каменную пустошь. Райнер разрушил тишину:       — Сама с собой болтаешь?       — А?       — Ты всегда коротко отвечаешь. Тихо, спокойно, без надрыва. Вроде язык хорошо знаешь, а ощущение, будто тебе есть, что сказать. Но интересно другое. — Райнер развернулся ко мне. — И угадай что?       — Я без понятия.       — В каждом твоем слове заложено дохуя всего. Кучу всего. Я чувствую себя блядским кладоискателем, если не больше. Словно ты остальное внутри себя проговариваешь. Не произнося вслух.       — Это называется мыслительный процесс.       — Да по тебе видно, что у тебя в голове одни сплошные монологи. Сложные, витиеватые. Да даже по твоему личику было понятно, что ты была как-то не в восторге. Зато узнала настоящего меня, — и горько ухмыльнулся.       — Это все равно был не ты.       Он посмотрел на экстази, потом на меня. Но исподлобья, как-то стеснительно, будто он провинился настолько, что не знал, куда себя деть. Таблетка отскочила, как камешек по водной глади. Экстази плюхнулось в песочный холмик, как усталый после изнурительных хождений верблюд.       Райнер прощупал себя по карманам, глухо постукивая по груди и бедрам.       — В куртке, — втесалась я.       Он слабо кивнул и выудил из куртки упаковку. Я по привычке протянула ему зажигалку. Я знала, что своя у него была. Мне было просто интересно пронаблюдать, возьмет ли он мою.        Райнер выхватил зажигалку, скользнув холодными пальцами по моей руке.       — Знаешь, — Райнер прикурил от щелчка, — это что-то с чем-то.       — Например?       — Не знаю. Например. — Не забыв по старинке меня передразнить, он крепко затянулся и стеклянно посмотрел в небесную пустоту. В голове было тесно, а в словах — пресно. — Я и сам не понимаю. Я много чего не понимаю, Берта.       — Что, опять хочешь повторить об этом?       Он рассмеялся, но этот смех звенел горечью и отдавал кислинкой. Он отодвинул сигарету в сторону и другой рукой потер глаза.       — Ты такой странный ребенок, Берта. Вдумчивый и въедливый ребенок. Ну чисто душная малая.       Райнер отшвырнул камешек, который он до этого катал подошвой берцев.       Скользкая подошва берцев соскальзывала с гладкой поверхности, а некогда холодная железяка стемпературилась под моими лихорадочными ладонями. Мизинец соприкоснулся с его кистью и я одернула руку.       — Ты как себя чувствуешь? — спросила я, укутываясь в пиджак.       — Паршиво. Но не от тебя.       Его губы, освещенные оранжевой вспышкой никотиновой гадости, делал из Райнера желторотого цыпленка, который только вылупился, выискивал теплый бок курицы-наседка, чтобы согрелся.       Его вылощенное к свиданию лицо обрело привычную монотонную усталость, с которой смотрят старики, чьи дети никогда не любили. Эти старики доживают свой век, смотрят на своих внучат, радуются, что построили дом, вырастили дерево, родили сына. Но от этого ему было ни радости, ни счастья, а только одинокая смерть, которая приходит, но уж без повестки. Теперь эти слова стали для меня яснее. Я уж думала, что никогда до них не дойду. Но это пока.       — Берта.       — А?       — Спасибо. Ты настоящий мужик, — и по-братски ударил меня кулаком по плечу. — С тобой не страшно.       Я ухмыльнулась.       — А тебе? — тут же спросил он.       — А мне хуем по губе? А мне чего?       — А тебе со мной страшно? — Он спросил с такой искренностью, что у меня аж сердце сжалось, запрыгнуло в канаву с натянутой на шее веревкой.       — Нет. Ну, не то чтобы мне не страшно. Ты мог бы меня убить, накачать наркотиками и изнасиловать, утопить, как Лору Палмер, продать на юг выращивать хлопок, разбиться со мной в аварии. Но ничего не произошло же.       — Да, не произошло. — Райнер выпустил дым. — А что, я такой прям монстр?       — Методы у тебя странные вместе с манерой общения.       — А я со стороны себя не вижу, — он схватился за края забора и устроился поудобнее, чтобы окончательно не слететь с места, — кто я, что я.       — Может, тебя много?       — Не надо на меня лепить клеймо шизика. Тут каждый второй — особенная снежинка, инвалид, кривой, сирый и убогий. В этой блядской стране нужен хоть кто-то адекватный, — он хлестко оборвался на последнем слоге, — и настоящий. И этот «кто-то» все же ты.       Он снял с головы резиновую корону, помацал ее по прохудившимся местам, словно сдувая или же проверяя, сколько ей еще осталось жить. Затем снял с моей макушки картонную диадему и нахлобучил мне на темечко это резиновое нечто. Он хлопнул по округлым мягким зубьям раскрытой ладонью, словно гладил своего верного послушного пса. Сам же он надел мою маленькую помятую хреновину на крупную голову.       А вот и настал истинный момент коронации Королевы людских сердец и Алоглазого Короля.       — Ну, а кем ты себя видишь? Точнее, кем ты себя представляешь? Вспомни нашу первую встречу.       — Просто великолепный Райнер, понимаешь? Просто реклама, концепция маркетинга. Умей себя продать. Агрессивный маркетинг тоже хорошо продает.       — А ты разве вещь?       — Прекрати, хватит, — отрезал он, резко вытаскивая изо рта догоревшую сигарету.       Действительно, странное складывалось ощущение. Если в прошлый раз, когда мы болтали на заднем сидении впервые в жизни, это казалось как-то романтически. Сейчас же я никак не знала, куда себя деть от этого удручающего чувства, что я опять влезла не в свое дело. И это заразное настроение будет топить меня, как тех несчастных райнеровских щенков в пучине отчаяния, прострации и самокопания. Мне пришлось согласиться:       — Хорошо, не будем.       — Так, тебя надо домой отвезти, — сказал невзначай Райнер, словно все умялось само собой, и посмотрел на дисплей телефона. Не казалось, что ему хотелось быстренько от меня избавиться по своей воле. Это было вынужденное обстоятельство.       — А тебе на работу завтра надо? — спросила с надеждой я. Не хотелось уезжать домой пораньше. После его слов меня накроет стальная паника и будет вопить громче израильского купола, а с первыми лучами солнца зажарится моя тоска, как на вертеле, присохнет, как ранка под лучами.       — Не-а.       — Тогда давай так посидим. Не хочу в общаге тухнуть.       — Да ты че? — Райнер развернулся ко мне, облокачиваясь на согнутую коленку, и кротко слизнул с верхней губы пот. — Тебе уже небритое очко Порко Галлиарда остопиздело?       — Мне скучно…       — …бес, — успел ловко докончить он и театрально покачал головой, томно закатывая глаза, будто бы сказал какую-то безумную вещь с флиртующей искринкой. — Что делать, Фауст? Таков вам положен предел, его ж никто не преступает. Вся тварь разумная скучает: иной от лени, тот от дел; кто верит, кто утратил веру; тот насладиться не успел, тот насладился через меру, и всяк зевает да живет — и всех вас гроб, зевая, ждет. Зевай и ты.       — Райнер, ты с каждым разом меня все удивляешь и удивляешь. Киборг, а ну-ка вылезай из кожаного мешка!       — Давай так. Ты приходишь ко мне домой, и я тебе показываю, чем живу. У меня хорошая библиотека, крутая. Я много чего интересного знаю, зря ты меня дундуком считаешь. Тебе понравится, — выпалил он с какой-то иронично-эротической интонацией и хмыкнул. А вот это уже по-райнеровски.       — Это у вас, американцев, такой эвфемизм для траха?       — Мне казалось, тебе важнее узнать, чем парень живет, ну, или что он читает.       — То есть ты и правда меня приглашаешь спать с тобой?       — Только если похрапеть рядом. Я бритье яиц не выдержу, а то вас, правильных немок, — он натужно протянул «немок», — не поймешь, как вам нравится.       Я, как и Райнер, не могла себя видеть со стороны, но дайте мне немного помечтать и поиграть в Мишеля Гондри. На выходе из подвала сидели два собственноручно коронованных чудака на облеванном заборе, который был концептуальнее любого другого берлино-рейверского. Оба в куртках и в мечтах. О чем-то лучшем, о чем-то прекрасном и, конечно, о чем-то менее болезненном. Этим двум чудакам было много что сказать, да не сильно они к этому вдвоем стремились. Стремиться можно только в туалет при поносе, рвоте и медикаментозном аборте. А так они таили: то ли морозились, как вчерашние подростки (меня в счет не брать!), то ли присматривались друг к другу, чтобы положить свой секретик друг другу в ручку и наказать никому его не показывать. А я не знала, какой у меня был секретик. Его, наверное, утащила бабайка, Берта, Бертольд, а, может, он покорно ждал, когда его доверят. Он сам вылезет из укрытия, как маленький зверек, который почувствует, что опасность позади.       Может быть, та толпа была похожа на слепых мертвых щенков, задорно тявкавших в душной псарне, скалаченной кое-как наспех, чтобы этот помет маргинальной суки не сгубили в очередном тазу нерадости. А может, Королю нужна была свита, вражеские королевства, крестьяне из американского юга, мефедронные фаворитки. А может, ему была вообще нужна другая планета, как капризному Маленькому Принцу, страдающему комплексом Вечного Юноши.       Пока что мигало что-то красным: то ли мимо проезжавшая машина, то ли спасительная кнопка.       Сколько историй с нами случится до утра. В крови — много калорий. Луна — еще черная дыра. Радость и слабость. Тень на его лицо легла. Дело не в алкоголе. Внутри него жужжит пчела.       Кажется, в эту ночь я начала влюбляться в Райнера.