Не губите алоглазого короля

      Сидящий на посту комендант пил кофе из пластмассовой кружки перед читающим газету охранником. Когда с улицы просквозил в фойе наезжающий крик, они одновременно произнесли: «Ах, опять Райнер Браун». Значит, это был взаправду не первый его перформанс.       Отворив дверь, я с замиранием ожидала кровавое побоище, разбитые лица и будущие нелепые сводки новостей с моей фотографией. Но оказалось все гораздо комичнее.       Райнер с какой-то дикой улыбкой от уха до уха сдерживал брыкающегося Порко и взъерошивал на его голове и так вечное гнездо. Тот страшно ругался, грозился перемолоть все кости и сделать из его мозгов тартар для собак, но Райнер выглядел так, словно встретился со своим давним другом, с которым, может быть, и были какие-то обиды, но они не выливались в бои без правил.       — Пиздуй отсюда, долбоеб! — С губ Порко слетали слюни и обида. Он выбился из цепких лап Райнера, и тот заливисто захохотал. Не будь очков на его злорадном лице, он бы сошел за Утреннюю Звезду.       — Да ладно тебе, Порко-жопко, ты мне не рад, что ли?       — Не рад! — скулежом протявкал Порко, как декоративная собачка, которой отдавил лапу большой Цербер. — Что ты тут забыл? Пиздуй-пиздуй! — и гипертофировал тягучее «и» на французский манер.       Райнер отвлекся от Порко и упер взгляд на меня, придерживающую дверь. Боже, как же мне хотелось взять обратно билет в Германию и больше сюда никогда не возвращаться. Как же легко можно разрушить все мечты только одним проявлением человеческой глупости. И то не моей.       — Я вот за этой шебутной дамочкой прискакал. Она мне денег за пиво должна!       Во жлобина.       — Шакалиный пидор, — и с этими словами Порко, придерживаясь за сдавленный локоть, развернулся и прошлепал от него прочь.       Победно ухмыляясь, Райнер по-армейски ему отсалютовал и для пущей бравады распрощался двумя пальцами от виска. Он посмотрел вверх и кому-то сдержанно помахал, прям как делают зрелые мужчины в Германии, когда издали видят своего собрата-пенсионера.       Порко грозно двинулся к дверям и, остановившись возле моего плеча, глухо выплюнул, словно пытался выхаркать дерущую горечь с языка:       — Пожалеешь еще, — и, сдвинув меня с прохода, исчез за тяжеловесной дверью.       Райнер продолжал спокойно курить, все так же облокачиваясь на машину.       — Это что вообще было? — Я включила свое недовольство, подходя к этому хаму.       Райнер окинул меня оценивающим взглядом. Не те самым, которым окидывают вожделеющие молодое мясо мужчины, а тем, с каким прицениваются кисломордые завистливые женщины.       — Переоденься.       Я оглядела стертые после моша носы мартинсов, цветочный подол почти не ношенного платья и длинные рукава пиджака. Мне б и хотелось огрызнуться, но меня сейчас волновало другое:       — Ты вообще понимаешь, что ты меня опозорил?       — Это меня малоебущий фактор. Перед кем? Перед кучкой бездомных понаехавших, которые учатся на мои налоги?       — Что это у тебя за такие маргинальные замашки?! Чего это ты с Порко так?       —Так, ты, это, не учи ученого — поешь говна толченого. Знали, плавали. Залезай давай.       Передо мной встал нелегкий выбор. Правда, я и ранее вставала на развилке. Например, когда играла в японские порно-новеллы. Но на сегодняшний день я только ломала голову, у кого пойти еще поклянчить яйца и, если повезет, бекон. А сейчас как-то было все иначе. Если сяду на заднее сидение, я начну вновь думать о тех прошедших ночах, представляя в мелочах зеленые цифры бардачковых часов, глухие удары по шине, цикады и удручающее бульканье из полу-осушенной бутылки. Вперед садиться тоже не хотелось, особенно после такого выступления. Слава богам, в общежитии людей было раз-два и обчелся. А то было бы совсем стыдно ходить по коридорам колледжа, а то вдруг узнают ту самую Бертольду Хильду Гувер из Бранденбурга-на-Хафеле. Стыднее, конечно, быть козерогом. Не знаю по какой-такой причине, но в Тамблере об этом строчат целые посты да в Твиттере катают целые тейки. Не особо хочется быть в контрах с симбиозной астрологической поп-культурой.       За меня уже решили. Завидев через тонированные стекла заднего сидения бардак, в котором черт ногу сломит, я скривилась. Райнер галантно открыл дверь переднего сидения и сделал рупором пригласительный жест в салон.       После такой выходки хотелось сбежать обратно к себе в комнату, пригласить к себе Жана и выпить пива. Но после совместного вуайеризма ему вряд ли хотелось дальше платонически сближаться со мной.       Но если я не поеду с Райнером, я перестану чувствовать. А если я перестану чувствовать, я буду хуже него.        Сев в машину, я уперла глаза в окна верхних этажей. Из франкофонной комнаты на меня смотрел Жан, покуривая привычные самокрутки, а из левого окна по соседству щурился Флок, протирая тарелку. И взгляд его выглядел как прицел снайперской винтовки.       Но целью была не я.       Райнер хлопнул дверцей.       — Ну и для чего был весь этот цирк?       Он проигнорировал меня, пока натягивал ремень безопасности. То ли молчанием он мне наказывал пристегнуть свой тоже, то ли наказывал меня.       — Ну и?       Ни ответа ни привета.       Райнер залез всем корпусом в глубину салона, отрывая зад от сидения, и принялся энергично копошиться в завале, попутно перебирая пальцами другой руки по панели магнитолы, горящей красным неоном. Брюки, рубашка, пакеты, фартук, заляпанная машинным маслом футболка. Все разлеталось в танце бешеной фантасмагории. Бесконечное клацанье кончилось, когда помехи радио заплевали частотным шумом. Включился Шуберт.       Вылезая из бардака, Райнер выудил две бутылки пива. Я этот пучеглазый месяц узнаю с закрытыми глазами и приоткрытыми ртом и носом. Один из лучших бельгийских квадрупелей, пропитанный северо-ледовитым ароматом соленого бриза и средневековых улочек Брюгге. «Штраффе Хенрик». Безумно редкий, но оправданно дорогой.       Держа бутылки двумя руками, Райнер резко провел горлышки по протертому рулю, и крышки звонко разлетелись в разные стороны. Он обернулся и посмотрел на меня как-то снисходительно, словно на умалишенную девицу, которую волонтеры психушки разрешили взять на прогулку в рамках программы социализации душевнобольных людей. Он протянул мне бутылку дымящегося солодовым дымом эля со словами:       — Успокойся, крошка, мы едем на свидание.       В этой мусорке было душно и тесно. Сколько же у тебя в голове залежей дерьма, Райнер Браун!       — Ты чего так за ночь насвинячил? И откуда в Америке такое пиво?       — А, — он отмахнулся, — я на дневной смене был. Вещи с работы увожу, чтоб ненароком не спиздили. И пиво тоже, — и втюрил вторую бутылку прям мне в руки.       — И эта херня тоже с работы? — Я указала на конусного царя мусорной горы.       — Рупор? Ну да. А как на алкашей орать? Особенно по ночам, когда в две руки бодяжишь коктейли, кадришь цыпочек и разводишь очередного пропойцу. Я же обратно в бар вернулся, ну уж очень умоляли. Так что Фигаро здесь, Фигаро там. Вот это и называется взрослая жизнь.       — Ты так всегда с девушками общаешься?       — Только с алкашами, Порко Галлиардом и с тобой.       Он открыл бардачок, неаккуратно меня задевая. Среди этикеток, пенни, крошек, никелей, флаеров, даймов, фантиков, квотеров, пивных крышек, баков, женских заколок и упаковок презервативов — спасибо, что неиспользованных, а то бы пришлось лезть вглубь мусорки прятаться от кринжа — лежала незамысловатая коробочка линз. Изображение зрачка на меблированной упаковке переливалось ярко-красным.       Наконец он снял очки. Расторопно моргали светлые, даже какие-то выцвевшие глаза, словно застирали любимую бежевую льняную рубашку. Впрочем, в такой он как раз и сидел.       Он схватился за упаковку, и после гулкого стука крышка бардачка встала на место. Передо мной разворачивалось поистине ужасающее зрелище: Райнер протер костяшками глаза, открыл крышку коробки, даже не обработав руки антисептиком. Но самое страшное было то, что он небрежно плюнул на пальцы и достал из раствора первую линзу.       — Конъюктивита захотелось?       Проигнорировав вопрос, он молча откинул голову.       — А почему красные?       Цепкая клей-слюна стекала по нижнему веку после того, как он быстро усадил линзу.       — Выебываюсь, — сухо прокомментировал он, вытирая харчок с кожи, но прозвучали его слова как-то с вызовом, будто бы ему задал вопрос консервативный взрослый или высоконравственная тетушка, которая не оценила его праздничный косплей на рождественские шары.       Чем больше я познаю Райнера, тем меньше я познаю Райнера и больше задаю себе вопрос, а не дура ли я?       Когда он заклеил родной цвет субкультурно-красным, он набучил обратно очки на огромную переносицу и, сплюнув через окно, принялся заводить машину.       И вновь здание общежития мне странно, по-монашески улыбалось (а монашки улыбаются ртом, а не глазами): его фасад был похож на иконостас, а окна блестели в стеклянном миру, словно православные иконы. Из сто тридцать пятой комнаты на меня лупоглазила эльзасская троица, а вместо Иисуса Флок заворачивал в вафельное полотенце мокрые тарелки.       Машина тронулась.       Моя табачная лихорадка затряслась вместе с машиной. Я потянулась к карману поясной сумки, но мне надзирательски указали на наклейку с перечеркнутой сигаретой. Что было самое смешное, Райнер поставил бутылку в подстаканник и уже сам дымил больше паровоза.       — А ты сам?       — Смотри, что здесь написано. — Он постучал пальцами по мелким — размером с таракашку или же с его воспитание — буквам. Такая вот щемящая нервы привычка официантов и барменов указать на правило руками, а не голосом, который надо было приберечь для лицемерных приветствий и прощаний. — «Курить пассажирам запрещено». Вы-го-во-ри-те-по-ан-глий-ски-фрой-ляйн? — Его нарочито-преувеличенный русский акцент походил на задорную издевку.       — А куда мы едем? — спросила я, осматривая деревья при выезде из кампуса.       — В Делфос.       — А это что за район?       — Это город, крошка.       — Чего?! А предупредить было не судьба?       — Сама пошевели мозгами: как можно сделать фестиваль в черте города? — Райнер включил тикающие поворотники. — Да не боись, малая, щас быстро доедем. Тут рукой подать — четырнадцать миль.       — А можно нескромный вопрос? А сколько это в километрах?       Райнер лишь только злополучно прошипел:       — Ну европейцы, ну тупые... Двадцать три. Не выучить базовые вещи перед переездом — вот черта маргиналов, — и, заранее ожидая шквал возмущений от наездов на мою идентичность, включил громче радио.       Небо — нуга. Небо — потаявшая карамелька на мороженом из облаков.       Мне всегда представлялось, что моя полуденная-полувечерняя поездка будет похожа на первые кадры в «Твин Пиксе», когда агент Купер беспрестанно надиктовывал Даяне Эванс под пение лесных пил, как обстояли вокруг дела. Право, если бы на выезде из кампуса передо мной на горизонте разливалось кофейно-вишневое марево Твин Пикса, мне бы стало страшно, да и романтике б не осталось никакого места. А ведь любопытное же совпадение: Райнер жил в моей голове, как тот Боб, только подначивал как-то странно. Лайма — Черный Вигвам. Меньше всего на свете хотелось стать Лорой Палмер — по-русалочьи красивой мертвой невестой из выдуманного Линчем моря, чье недвижимое лицо из фольги было посмертно украшено фатой из целлофана. Интересно, а мое платье в цветочек из «Эйч Энд Эма» из полиэстера бы подошло?       — А здесь красиво.       — Ну, какое тут красиво. Так, обычно. Сыро, мокро, грязно, неприятно. Аж повеситься хочется. Вот если хочешь прям проникнуться красотой, то надо ехать на Кавказ. Лермонтова знаешь?       — Не-а, только Достоевского.       — Да? Ну и какие книги ты читала?       Картина «Приплыли». Только не говорите, что Райнер — это тот тип парней, которые при виде девчушки с «мужскими» интересами (то есть не читает слащавые сюжетики) заставляют ее перечислить всю библиографию писателя, уничтоженные черновики, тетради с рукописями, припрятанные в панталонах тайной любовницы, всех его критиков и количество страниц одного и то же непопулярного романа в разных изданиях.       — «Преступление и наказание» я только читала.       — Ясно, опять галимая попса. Так вот, Лермонтов очень много болел и ездил лечиться на Кавказ, во взрослом возрасте вообще сослали служить драгуном. Там всякие минеральные воды, спа-курорты, как сейчас модно говорить, да и природа — сказка. Но вообще топ — это Дагестан. Москва какая-то бездушная, такая чистенькая, блестящая, а в Дагестане хорошо. Если б мог, махнул б туда и больше никогда б сюда не возвращался. За один доллар можно наесться до отвала. Еще можно покататься на лошади — джигитовка называется. Ремесло, море, вкусная еда. А еще я там научился делать вкусный шулюм. Шашлык еще хороший у них. Для русских Дагестан что турки для немцев.       — Слушай, а ты ведь реально неглупый парень. Откуда ты все это знаешь?       — Ну я там был.       — Да не, я про Лермонтова.       — Пф, ну у тебя голова чугунная, так еще и стертая до дыр гончарка! Я ж учился в начальных классах в России, как-никак. Мама заставляла меня очень много читать: и на русском, и на английском.       — А я думала, ты любишь только хентайные книжки, раз советовал.       Он, тяжко выдыхая вместе с терпением, сдержался.       Шутка зашла слишком далеко. Пока мы собирали кочки да хляби, Райнер успевал браниться на водителей, решивших попрощаться со своей жизнью на раз два, и читать мне лекции о русской литературе. А еще он часто делал акцент, что иностранцы никогда не поймут загадочную русскую душу, что мозги у нас не так сложены. Потом поспешно добавил, что даже если я русский бы и понимала, я бы никогда не смогла понять Россию, ведь в расплавленной кнопке лифта и в камерах хранения в продуктовых магазинах было больше России, чем в Толстом. Но все равно между делом успевал еще и пристыдить, что я не знала ни Гоголя, ни Тютчева. А я в свою очередь съязвила, что он ни разу не читал немецких философов, отчего я получила от ворот поворот и громкий зубной скрежет на удачу.       Когда разгуливаешь по такой простецкой плоской Америке пешкодралом, это одно. А когда садишься в машину и едешь по ней днем, то жутко разочаровываешься. Ночью плевать — только музыка, смех и балаган. Сейчас объясню. В четырнадцать лет мне попалась книжка Джека Керуака, и тогда в том нежном девичьем возрасте я поняла, что такое битники. Это когда приходит человек, берет бережно стеклянное поколение и его разбивает. Занимательная вещица, пробудившая во мне запоздалый юношеский максимализм. Читала я ее сначала на немецком, но потом перестала наказывать себя и залезла с головой в оригинал. Немецкий язык звучит выспренно для таких книг. На немецком хорошо читать тех же самых философов, возводить диктатуру, раскаливать кайзеровское железо, распевать йодлер, писать обзоры на пиво, просить поделить колесо на рейве, но не думать о свободе. Даже читая сложного для моего европейского ума Керуака на чуждом мне языке — или как говорит то поколение, познавая свободный английский со словарем, — я замечала, как начинало легче дышаться. Даже забивавшая легкие пыль в книге становилась воздушной-превоздушной, летящей-прелетящей, раскаленной-прераскаленной, а в немецком — просто зависало глухое «пре». А если потребуете с меня добавить подходящее прилагательное, чтобы собрать этот кривой конструктор с приставкой-деталькой, я бы выбрала слово «душный» не раздумывая. Похоже, это сугубо наше, немецкое. Мое и Райнера.       В этот раз я была умнее: я взяла с собой телефон и, слушая Райнера вполуха, переписывалась с подругой и листала ее фотографии со вчерашнего рейва. Молодо, рвано и дерзко. А в Лайме, чую, мне не задастся найти тот самый вайб. Может, познакомлюсь с милой американской леди в продуктовом и буду с ней делиться, как мне все надоело. А с ровесниками будет туговато. Сидишь, вот, бывает, на лавочке, а у девчонки напротив такой кардашьяновский акцент, что на нем можно пожарить картошку, и на бигмаг еще масла останется.       — Я и русский до сих пор хорошо помню, — продолжил Райнер невзначай. — Знала б ты язык, я б что-то такое да вкрутил, как лампочку. А по-английски стараюсь с тобой говорить чище, чтоб ты меня лучше понимала. Правда акцента не слышно?       — Ну да.       — Ха, я старался. — Он самодовольно хмыкнул, словно заранее ожидал, что получит одобрение, и никак иначе.       Хотелось ему напомнить, как он исступленно бормотал о своем детстве вот в этой самой машине, где он сжимал бутылку, переднее сидение и мои нервы. Сплошные русские звуки.       — Слушай, а ты прям с самого детства здесь или из другого места?       — Боже, конечно нет, — Райнер принялся делать разворот и мастерски крутанул рулем, — я бы никогда не приехал в это захолустье по доброй воле. Просто этот универ мне предложил неплохую спортивную стипендию.       — А ты чем занимался?       — Футболом.       — Футболом-футболом или прям вашим футболом?       — Что? — спросил он, потом включил свое алеманнское самосознание и повторил: — Американский футбол, не европейский. У него для этого отдельное слово есть.       У меня появились мозоли на пятой точке от кочек, а на ушах — от нотаций Райнера, как важно учить чужой язык в чужой стране и что в России — простите за мой кавардак дум и перенимание глупой мысли Райнера — дадут пизды.       — Ну и откуда ты, раз не с Огайо?       — Я жил когда-то в Вермонте. Новую Англию же знаешь?       — Да кто ж не знает.       — Вот. Я там жил до окончания школы. Ты же знаешь, что столицы штатов — скука смертная, а их же крупнейшие города — это самый движ?       — Да? Не слышала.       — Ага. Вот в Огайо Колумбус — и штат, и крупный город. Да оно и понятно — Средний Запад считается житницей Штатов. Здесь и самый чистый американский английский, телевизионный такой, и работы побольше, чем в этой долбанной Альбукерке. Вот, например, приедешь в Вермонт и прикатишь в Монпилиер, а там словно город бабушек. А вот в Берлингтоне — самый смак!       — Что такое «смак»?       — Смак — ну э… Сливки. Самое то. Лучшее из лучших. Золото.       — То есть в столицах делать нечего?       — Ну как нечего. Если хочешь поглазеть, как планктоны еле ползут на работу в Капитолий, то тебе туда, да.       — А разве Капитолий не в Вашингтон ДиСи?       — О-о, Берта, всему тебя надо учить! Не только в ДиСи есть Белый Дом, он в каждом административном центре Штата.       Мне не нашлось, что ответить, да и не хотелось. Приехать в страну, в которой ты просто нуб, — то еще развлечение. Для меня Америка крылась под стеклянным колпаком Сильвии Плат, пылилась на шоссейной дороге Керуака и вопила на манер Гинзберга.       Райнер лишь только заваливал меня риторическими вопросами и возвращался к своей мысли с этим оскомину набившим «Ну так вот...» За эти пятнадцать минут, что мы ехали, он несколько раз упомянул, что Сиэтл — город бомжей. Несколько раз его судьба заносила в тот треклятый город, но почему-то в тех ситуациях сам он был хозяином судьбы: то рванул с друзьями в дорожный трип, то в одиночку устроил в вашингтонском лесу трип наркотический, потому ему в Лайме стало, видите ли, скучно. Он смаковал слово «бомжи», как юный поваренок, которому доверили одну четвертую кухни и банкет на десять персон, и то устроенный в честь выхода на пенсию. Или как американец, вгрызающийся в жирный фастфуд: бом-хруст-жи. Больше и меньше всего Райнеру в Америке нравились почему-то именно бомжи: как-то раз к нему подкатила классная девчуля-хиппи и начала того нагло снимать прямо в баре. Но так как в крохотной съемной студии в пятнадцать квадратных метров ютились еще шесть человек, он надеялся провести ночь у нее. Придя в лес, он обнаружил вместо прекрасных цветочных дев свободной любви, травки и жвачки скопище «остальных бомжей, но преимущественно мужского пола, трансформеров и остальных пятьдесят шести гендеров». После этого Райнер пьяным не снимался.       Прошло только двадцать минут, а нам еще ехать где-то час. Я чувствовала себя тем Ослом из «Шрека», задавая себе один и тот же вопрос, когда мы приедем. Главное — не превратиться из принцессы Дианы в принцессу Фиону.       — А ты где-нибудь еще была? — Он все же соизволил мной поинтересоваться, чтобы совсем не оказаться последним душнилой.       Ну не говорить же мне, что я была только в «Лайме Аллен Каунти», «Гуд Уил» и «Вэлью Виллидж».       — Не-а, но мне б хотелось.       — Ты вообще здесь сколько торчишь? Да и зачем так рано? Сейчас только конец июля. Мне Конни что-то невразумительное тявкнул, но я так и понял, что ты забыла в такой глуши. Чего тебе дома не сиделось? А почему именно Лайма, а не какой-то там Салем? На кого учишься? А что за стипуха-то крутая?       Какая тонкая аллюзия на шабаш ведьм. Вот это я понимаю подход к знакомству: приехать за девушкой без мобильника, заглохнуть где-то в жопе мира, налакаться, заплакать, рассказать про все свое детство, обвинить во всех смертных грехах брата, мать, отчимов, пригласить в бар, наехать, потанцевать снова на ночной дороге и только внезапно вспомнить, что ты ничего, кроме ее имени, даты рождения и гражданства, не знаешь.       — На это время попался самый дешевый билет. Наверное, из-за багов, но повезло же. А стипендия... Ну, я ж не настолько умная, чтоб крутые стипендии в других городах получать получать, поэтому Лайма.       — Может быть, ты просто не совсем умненькая? То бобина, то реле, то блядина на крыле. Дело было не в бобине, распиздяй сидел в кабине! — загоготал Райнер, как противный маленький гоблин, за что получил подзатыльник. Но он еще больше распалился, давясь мелким, как крошкой, смешком.       — Просто Лайма настолько маленький город, что колледж предложил много квот для иностранцев. Тем более на такие бесполезные профили, как американистика. А отправили в какой-никакой провинциальный городишко, чтоб не особо соблазнялась. Ну, знаешь, деньги тратить, кутить.       Он сдавленно прыснул, подергивая уголком губы.       — Да какая ты кутежница, господи. Тихая, въедливая, душная малая. В «Ржавый пояс» тебя заковали, короче.       — Что такое «Ржавый пояс»?       — Я смотрю, ты ни-чер-та не удосужилась даже хотя бы официальный сайт там почитать? Тоже мне, американистика! Вот линейку возьми и к карте приложи. Представь сейчас карту. Ну, что тебе попалось?       — Да я ж не…       — Меньше болтай и больше думай.       — Ну пусть Виргиния и Техас.       — Ага, ну смотри. — Он начал держать руль одной рукой и принялся чертить в воздухе карту в виде овального облачка. — Вот у нас тут земля плодоносит, Конфедерация готова рвать жилы за своих черномазеньких, пекло немереное. Ага, складываем труд, климат и землю, получаем хлопок. Вот тут и «Хлопковый пояс».       — А «Ржавый» почему?       — А индустриализация почему? Где уголь, там и заводы. Ну баш… голову-то включи, малышка Берта.       Как ласково. Аж исправился.       — А ты точно рекламщик? Да откуда ты все знаешь? — Я постаралась поддержать разговор, делая вид, что я все еще была в теме.       — Когда гражданство получаешь, у тебя история США должна от зубов отлетать, прям как Отче Наш. За неимением гербовой пишем на простой. Там, оказывается, было сто пятьдесят вопросов. Ну знаешь, чисто база. А я все подряд читал. Потом еще мамаша надо мной вертелась и грозила. — Райнер начал прочищать и угрожающе выставил указательный палец: — «Сына, они ж тя наебут, надо все знать! Даже кто такой Чарльз Корнуоллис! Чтоб стать почетным американцем!»       — Зато смотри сколько всего знаешь.       — Так... О чем это я? А! Так и появились пояса. Когда Конфедерации настала пизда, людям надо было решать, что да как себя объединить, чтобы очередной пиздец не привалил. А америкашки-то что? Индивидуалисты, а коллективизм советским колхозникам оставьте. А как не обосраться? Они что-то делают, стряпают, производят, даже молятся. Ну, что-то общее всплывает? Ну да, всплывает. А давайте бахнем пояса, чтобы хоть как-то чувствовать связь с соседям. Не вечно же завидовать, что через штат у кого-то налоги меньше и карманы шире.       Господи, прости мою душу грешную, и это я — внимание! — «тихая, въедливая, душная малая»?       Затем Райнер продолжил самозабвенно рассказывать про американские закоулки, не ожидая от меня ответа. Надо же, надо было только дождаться иностранку, чтобы выплеснуть все свои знания и потуги, которые так и не пригодились для заветной книжечки с орлом. Может быть, Карина бы им гордилась. Может быть, он был бы этому и рад. Может быть, он трындел без остановки, чтобы доказать самому себе, что все было не зря.       А потом и вовсе свернул не в ту степь. Я искренне надеялась, что он все же следил за дорогой, а не ехал зигзагом чисто для потехи. Пока он рассказывал, как в Канаде делают халтурно и слишком приторно кленовый сироп, и расхваливал местную продукцию Вермонта, я успела за это время пролистнуть ленту на Фейсбуке и узнать, что мой бывший одноклассник завел собаку, тетя по отцовой линии развелась со своими плюгавеньким австрийцем, соседка со второго этажа вышла замуж, двоюродный брат улетел отдыхать в Португалию…       В Германии было больше жизни, чем в Америке.       Но и в Америке было больше Райнера, чем в Германии. Так это странно — не мочь говорить на одном языке с человеком, которого история удосужилась занести в другую точку земли. От этого мне делалось тоскливо и зыбко.       Пока я вновь копошилась внутри себя, Райнер уже внезапно перекочевал в южные штаты. Я его изредка слушала, вылавливая названия, чтобы в случае чего жалобно не опростоволоситься. Эта привычка у меня осталась еще со школы, когда я погружалась с головой в свои дела, но уши оставались на макушке над гладью моей заводи. Но пока что вопросы из разряда «Ну и повтори, о чем я говорил?» пока не разверзлись.       Я изредка отрывалась от телефона, и то в те моменты испуга, когда замечала, что Райнер не держал руль, а дирижировал оркестром своего словесного поноса уже новой бутылкой пива. Он рассказывал через лобовое стекло передней машине в заторе про спад сельского хозяйства на заре Великой Депрессии. Лишь только большая собака задорно поглядывала на Райнера, прижавшись лапищами к заднему стеклу хозяйской машины.       Раздался клик-уведомление от Снэпчата. Кто же мог написать? Конечно же Конни. Хоть проси, хоть не проси, а все равно будет строчить сообщения в приложении, где удаляется буквально все. Оно хорошо для секстинга, угроз и сообщений бывшим, но а в чем его другой прикол? В глупых масках, которые скрывают твое похмелье?       Открываю мгновенное фото, и на нем зависла озорная мордашка с надписью на серой полоске: «Яху, Бетти, что делаешь?»       Я сделала селфи исподтишка. Не люблю такие ситуации, когда тебе надо отправить ответную фотку, а при людях как-то стыдно, особенно при Райнере. Конечно, он сейчас себя вел худо-бедно помягче, поделикатнее, не так по-варварски, как в первые минуты нашего знакомства, но выслушивать подколы особо не хотелось.       Не успела я отправить фото, как тут же на меня двинулась лавина неожиданных вопросов. Плохо делать все коварные делишки экспромтом, потому что редко когда удается все сделать безукоризненно с первой попытки.       Конни, завидев серо-синий чехол сидения, принялся активно дописывать сценарий к этому злополучному фильму: «Ты в машине Райнера? Ты согласилась? Вы едете? Что потом будете делать? Ты будешь у него ночевать? Ты хочешь его поцеловать? Как тебе его мускулы? Он тебя уже трогал?»       Пока я отвечала через «энтер» сухими да и нет, словно заполняла анкету на работу, Конни осознал, что он был излишне любопытен, и решил выбить риторичный страйк: «Кстати, у него маленький, но вкусный». Я подавилась пивом.       Теперь «Штраффе Хенрик» у меня будет всегда ассоциироваться с членами. Из Америки я увезу не только диплом, но и крайне ужасные ассоциации, богохульно испоганившие все святое, что нетерпеливо меня ждало в Европе, и по приятной цене.       И опять моя нелюбимая физика решила меня наказать: когда машина резко затормозила, я по инерции ударилась подбородком об бардачок, и теперь шарики точно заедут за ролики.       — Не в этой машине, ведьма! — воскликнул Райнер и постучал меня по спине, когда я откинулась вперед, чтобы прокашляться. — Я как бы первоначально тебя планировал отвезти домой, а не в морг.       Я не знала, что меня больше всего смущало во всем этом: почему Конни знал, какого размера его член и каков он на вкус, или почему Райнер благородно пообещал отвезти меня обратно в общежитие, а не бахвально пригласил к себе на афтепати.       И снова насмешница-неудача столкнула меж собой мой локоть и подлокотник.       — Да что ж ты такая! — по-дедовски проворчал он.       — А ты всегда такой душный?       — Только когда еду в машине. Руки привыкли, глаза не боятся, а голова пустая. Хочется же как-то это куда-то выплеснуть. А вас, европейцев, толком не знаешь.       — Так «америкашки» или «вас, европейцев, толком не знаешь»?       — Ха, разрывная! Так, вроде приехали.       А вот и наконец настал тот момент, когда я поистине узнаю Райнера Брауна.