Не губите алоглазого короля

      Если никель — это пять пенни, дайм — это два никеля, квотер — это два дайма и никель, а доллар — это четыре квотера или сто пенни, или десять даймов, или двадцать никелей в сумме, то сколько (а главнее — какие комбинации!) нужно, чтобы составить себя без остатка и сдачи? Сдачи ведь никому не надо. А сколько будет стоить человек с приятной для вас дистанцией отношений? И я о том же.       Сужающееся небо без единой звезды душило меня мертвой хваткой, выжимая из моих раздраженных глаз слезы, как из лимона тот самый сводящий скулы и щекочущий язычок сок. Но этого не хватало — я душила себя сигаретами. Курить я начала недавно. Это было похоже на баловство, чем на злую бунтарскую манеру. А так бунтовать было не перед кем, лишь только горело ярким пламенем молодости желание пробовать то, что находилось под строгим запретом. Желание быть живой и чувствовать каждый разрывающий грудь кашель после резкой затяжки.       Курить-перерыв-курить-кашель-перерыв-курить-перерыв-кашель. Никогда не воспитывайтесь в семьях. Будьте одинокими всегда. Везде. Так я следовала по своему пути, бежала по нему, едва касаясь земли носком старых сандалий, догоняя вихрь моей добровольной печали, закружившей мою бдительность к другому миру. Миру, которому я точно не принадлежала.       Здесь, в Огайо, в штате вечно молодых стариков и бесконечно умирающих молодых, записанных на дешевых кассетах и играющих с зажатым повтором «агония», я была совсем недавно. Я переехала сюда из крохотной немецкой деревушки после окончания школы, чтобы поступить в один из потертых поколениями студентов колледжей Лаймы. Зачем нужно учиться, когда можно просто жить? К удивлению, поступила, несмотря на полтора года поисков, оформления документов, тест на знание английского языка как иностранного, зачистки «хвостов» по школьной успеваемости и прочий шлак современного образования.       Самое трудное испытание, которое я прошла с кровью и потом, — родительское одобрение. Родители многих детей никогда не ставили себя на их место, не ощущали поначалу нож где-то в сердце, раздробленном и разбросанном сырыми ломтями по всей груди. А потом еще удивляются, почему их чадо находят повешенными в подъезде или с размозженной головой на рельсах. Не дети погибли, а сердца их повешены, размозжены их же семьей. Будь у меня два сердца, я бы одно не жалела: и проклинала бы его безответной любовью, и волновала бы рябью чувств разных мерцаний, и давала бы его разбить эгоизмом родных, и хранила бы там всё плохое, что во мне есть. А второе бы берегла, для себя берегла. Для своих желаний, целей, планов, теплых чувств и мягкого ожидания, массирующего пальцы прохладным ветром в августовский вечер. Это ожидание подсвечивалось неоновыми вывесками магазинов, которые отражались в моих глазах жидкими витринами алкомаркета напротив.       Сегодня, чтобы не чувствовать себя одинокой в этот приятный до тошноты вечер, я ждала знакомого, с которым не так давно нас свела судьба. Хотя бы на некоторое время. Хотя бы чтобы элементарно разбить свою косную усталость от всех проявлений этой витиеватой скверности. Мое сердце покрывалось черствой корочкой и обустраивало счастливую обитель пластичной апатии, для которой не было ни входа, ни выхода.       Во время длинного и скучного ожидания я продолжала крутить несколько пенни, смотрела на их редкое поблескивание в изумрудном свете рекламного щита. Некоторые буквы из горящей вывески разных цветов бросали размытую тень на мой стол. Вот тебе и вполне постижимое счастье: сидеть под яркими щитами и смотреть, как цветные пятна покрывали столешницу, руки, книгу, если таковая имелась и читалась в какой-нибудь безмятежный и усталый от человеческой тоски вечер. (А говорят, его не существует!) К ночи серость перевоплотилась в сияющую колоритную энергию или нечто большее. Будто ты одна единственная освещала, сияя ярче солнца, серебрясь ослепительнее луны, улицу, переполненную различными людьми с различными судьбами и различными предназначениями на этой земле, но никак не свою темную душу. Беспросветную, тяжелую, хоть и полностью полую. Неужели пустота имела такую большую плотность?       Я смотрела вверх и улыбалась куда-то в стеклянную пустоту. Небесная красота начиналась вечером. Именно то небо, всепоглощающее и сказочное, звездное и волшебное. Поистине оно было прекрасно именно вкрадчивой ночью. Даже если ты был где-то далеко от родного дома, тебя всегда обнимало и успокаивало именно небо, одно-единственное небо над головой. Едва осязаемые бабочки чувств и сигареты, ловко переполнявшие меня хорошим настроением, и мечты, размазывавшие улицы в контрастные боке, составляли необтесанную фреску редкого момента, который почти не случался со мной.       Если быть честной, я никогда не чувствовала подобного.       — Девушка, или как там вас, — раздался подчеркнутый кашель над моим ухом, — по идее, эм, простите, можно вас... Так, короче, смотрите сюда.       По коже пробежали колкие мурашки. Я возвратилась с небес на землю моментально: уж действительно внезапность встречается на каждом шагу, не исключая малолюдных общественных мест.       С испугом я бросила: «Что?!» — и очень смутилась своего поступка: передо мной стоял обычный парень, который, возможно, действительно нуждался в чьей-либо помощи, но ему не повезло, и он наткнулся на меня, так как я была пока — или уже? — единственной, кто сидел на террасе. Я сгребла в охапку все свои вещи и притянула их к себе. Монетки поскреблись с шершавым звуком по пластмассовому столику. Не знаю, почему вдруг я так зашугалась.       — Простите меня, пожалуйста! Я... Я... Я не знаю... — оправдывалась я, прикладывая усилия, чтобы поскорее замять произошедшее. Как же у него получилось так меня напугать, что у меня кровь интенсивно застучала в висках, будто к ушам приложили крупные раковины? Все дело в простой неожиданности, видимо.       — Понятно. – Парень, стоявший в тени, безо всяких эмоций кивнул мне и посмотрел на мою собранную охапку с большим недоверием, прибавив легкий скептицизм во взгляде.       И чего он хотел? По его лицу можно было судить, что он обладал какой-то пугающей суровостью, которую прикрывал не совсем удачной вежливостью.       — И? Так можно, кхм, леди, к вам обратиться?       — Все равно простите.       — Вас кто-то обидел? Вас будто в детстве так сильно обижали, что теперь каждого шороха боитесь. Очень жаль. Наверное. — Незнакомец ухмыльнулся и пальцами отрывчато отбарабанил ритм по краю стола. — Можно персональное приглашение присесть?       А вот здесь я сконцентрировала всю свою слабую силу воли, чтобы просто не огрызнуться и не навлечь на себя его гнев.       — Можете, садитесь, — процедила я сквозь зубы и безжизненно кивнула вперед, где находился еще один стул.       Что же делать? Деваться было некуда. Еще неизвестно, что у таких с противными ухмылочками жило в голове. Где-то в холодной пустоте теплилась надежда, что юноша поймет, что я не слишком разговорчива, и уйдет искать других потенциальных жертв.       Молодой человек, неуклюже взяв стул, переставил его подальше, и так же неуклюже сел, двинув сиденье поближе к столу и проскребя ножками по асфальту. Я покосилась на горсть монет. Краем глаза уследила, как он смотрел на меня очень пристально, да так, что казалось, что он вообще не мигал и не шевелился. Сосредоточенно застыл. Тихой сапой решилась выскользнуть наружу из скорлупы весьма незатейливая мысль, что он узнал во мне свою любимую девушку, с которой давно не виделся. Иногда даже и такое случается. Мы видим своих старых знакомых в каждом встречном, а черты любимых — в некоторых девушках в кафе.       Он уже просидел так с несколько добрых минут и волей-неволей заставил меня забеспокоиться. Было весьма сомнительно, что у такого хама, как он, могла быть девушка. Минимум не уважающая себя мазохистка.       — Молодой человек, вам плохо? Вам что-то нужно?       Ему было плохо с головой, и тут уже, к счастью или сожалению, ничем помочь было совершенно нельзя. Такие дела, как подметил Воннегут.       — Да погодь ты, — издевательски осклабился мой собеседник с щепоткой нагловатости в манерах, — дай оклематься, и так башка щас треснет.       Я сощурилась и вгляделась в лицо нового знакомого. Интересное лицо, осмелилась бы сказать. Такие черты не совсем свойственны типичным американцам. В них было что-то европейское, радикально нордическое, отнюдь не прикоснувшееся к настоящему ритму американской жизни или просто не ввязавшееся в нее. Какое-то внутреннее чувство подсказывало, что он был таким же приезжим, как и я; мои догадки вполне мог подтвердить легкий акцент собеседника. Удивительные глаза, которые, скажем так, встречаются только у альбиносов, действительно поражали своей редкостью: темно-красный отлив въедливого взгляда играл в свете падающего неона. Возможно, что это так свет отражал. Линзы тоже не исключение. Как же я их впервые не заметила? Они же были такими... приковывающими, что ли? Скорее всего, сначала манеры представляют человека, его активная — или пассивная — мимика, иногда жестикуляция показывает характер, а потом уже идет внешность.       Его пристальный взгляд был настолько пугающим, что заставил меня оглядываться по сторонам в зацепке силуэта знакомого, ради которого я сидела и терпела зрительные махинации.       — Например?..       — Поговорите со мной. Например, — передразнил он меня. — Ну и что? На разговорчик-то вас можно?       Вот никогда ж не встречала человека с дефицитом общения. Теперь уже я никак не могла отбросить мысль, что кого-то ему напоминала. Только отчаянный одиночка или экстраверт, изголодавшийся по тусовкам и хлопкам по плечу, способен сесть и поговорить с первым встречным. Или со вторым сидящим.       — Не понимаю, о чем вы. Простите, я жду своего друга. — Я съежилась. — Похоже, вы ошиблись.       Парень, мелькнув в чередующихся цветах вывески, наклонил набок голову и поджал плотно губы. Этот человек выиграл интересный лот в генетической лотерее. Сказать что-то хочет?.. Что-то из ряда вон выходящее, бьюсь об заклад. Собеседник никак не пытался продолжить разговор или хоть как-то ответить на мой отказ. Будто играл со мной, выводил меня из себя, развлекался и улюлюкал где-то в закоулках души. Его ответ, объясняющий все, — хитрое молчание и отвратная ухмылка.       — Вашего друга зовут Конни Спрингер? — Губы жили отдельной жизнью.       — Откуда вы знаете его имя? Вы что, его знакомый? А где сам Конни?       Сумасшедший смех резко разрушил мои последние надежды на адекватность этого человека. Действительно, это прозвучало как смешной анекдот, не иначе? Он упивался неудержимым смехом, что уж говорить про самого себя.       — Ох, ну ты и смешная! Выглядишь совсем как испуганная лань! — Он давился каждым сказанным словом, разбивая их по слогам не по своей воле — настолько его душил смех. Не старался подавить никакие признаки веселья, да и не считал это необходимым; похоже, ему нравился такой расклад. В его хохоте отражался безумный азарт.       Незнакомец лазал по карманам, шуршал по ним и местами под нос посмеивался. Видимо, в голове проматывал ту нелепую картину. Кошелек не сразу вынырнул из пучин карманов. Молодой человек выудил оттуда какую-то карточку и кинул ее на стол. Я притянула ее к себе и рассмотрела. На белом фоне кривым почерком спешащая куда-то рука чиркнула на все поле: «Маркетинг, 4 курс». Я перевернула карточку и вгляделась в фотографию. На фото были молодые люди одного возраста и до удивления все разные. Да, действительно разные! Ни одного повтора в мимике, разные эмоции, позы, жесты. Люди — больше, чем просто неповторимы. За что любила Америку, так это за многогранность ее приемных детей. Ни в одной другой стране невозможно увидеть многообразие человеческих жизней, а про один запечатленный момент — вообще молчу.       Я заметила Конни в середине группы: мой друг обнимал нескольких парней и улыбался не без своей задоринки. От его улыбки кадр становился теплее, солнечнее, наполнялся позитивом. Хоть я и знала Конни не так долго, но быстро заметила его неутомимые и нескончаемые поиски жизни. Он всегда хотел жить, старался вырвать тот самый лакомый кусочек хорошего из плохого, показать людям, что они вовсе не заслуживают быть несчастными и грустными. За это его любили президент студсовета и дворовые собаки.       Конни часто называл себя героем, и это было неоспоримой правдой, по крайней мере, — мной. Он ни в коем случае не был типичным героем комиксов. Он являлся совсем другим персонажем. Он спасал жизни только своей поддержкой и несказанным обаянием.       Но часто в жизни получается так, что подобный альтруизм рождается не просто из-за целенаправленного желания изменить мир. Прежде всего, такие люди хотят изменить себя через свои поступки, сделать себя чище, искупить ошибки своей прошлой жизни и так далее по сценарию. В его случае мне всегда казалось странным его азартное отношение к жизни.       В стороне отчужденно от всеобщего веселья маленькой компании стоял мой новый знакомый. Алые — без фантазий! — глаза, истощенные ненужными карнавальными декорациями университетской комнаты, размыто смотрели в объектив, но при этом губы кривились в самодовольной ухмылке. Возможно, эти глаза не желали хоть мельком замечать окружение, истратившее свою прелестную интересность, которая его хоть как-то, да притягивала раньше. А мимика жила своей жизнью, изображая одну и ту же уже знакомую мне эмоцию, — самодовольство, и больше ничего. А следом, возможно, опустошенность? Странное явление. Я не сомневалась, что он был довольно эгоцентричен. Я не имела ни малейшего понятия, почему он до сих пор хранил это фото. Ведь такие люди ничего же не хранят. Может, он постоянно доставал это фото и смотрел на себя? О чем я думала, боже, приведи меня в чувство.       — Ты куда улетела? — Грубое обращение не разъярило меня, но ввело в полное недоумение.       Я нехотя оторвалась от фотографии и посмотрела на скопление эго всей Вселенной во плоти. Что-то не сходилось между изображением и оригиналом. Но что же?       — Просто засмотрелась... Вы с Конни — однокурсники?       — Да, к сожалению. Он парень без тормозов, но интереснее остальных. Мы с ним как пятна на их, — замолчал, подбирая слова, и показал пальцем на одногруппников, слегка постучав по карточке, — девственно белом обществе. Не так часто общаемся, на самом деле. Это фото было сделано в последний день нашего обучения. Теперь мы закончили университет и свободны. Только в каком смысле свободны — кто его знает. Они все так говорят, но я всегда был свободен.       Я запоздало кивнула, показывая заинтересованность. Хотя на меня давило мучительное желание допросить его о каждом, чтобы вышел полноценный, пусть даже однообразный диалог. Он больше не вызывал страха, а наоборот, накалял интерес своими вывертами.       — Иногда полезно иметь союзника, пусть и в лице пятна.       — Ох, Берта, — подавился новым приступом хохота снова, — а ты и правда смешная малая!       Мое имя? Почти мое имя?       — Откуда ты знаешь мое имя? — Я вздернула бровь в ожидании неуживчивых с ложью объяснений.       Берта? Как он меня назвал? Это вообще что за имя такое? Кем я только ни была: и Берти, и Бетти, и как-то там еще на американский манер, но это — золотой выигрыш и автомобиль впридачу. Жаль, что что самоуничтожитель при иммиграции не дарят: для него такой подарок был бы как раз кстати.       — А как бы я тебя нашел, если бы не Конни? Имя, место вашей встречи. Ты сидишь здесь одна, других Берт я не вижу.       И с чего бы вдруг я — Берта? Насколько помнила, мать в ночь моего проклятого дня рождения нарекла меня в сердцах Бертольда. Хорошо, пусть будет так; споры строились так, что в итоге ты не побеждал, а оставался полным дураком, так еще и признавал чужую правду. Дело в том, что мой собеседник наверняка был того же мнения. Что за бессмысленный круг без малюсенького уголка нюанса? Небрежно нарисованная съехавшей ножкой циркуля пародия на окружность разрушила бы все замкнутые преграды.       Где все-таки Конни? Пусть сам скажет, он точно что-то знает.       — Логично. И правда, не подумала. А тебя самого как зовут? Я полагаю, что ты сам нездешний?       Молодой человек снова стал обыскивать свои карманы. Не найдя то, что искал, он разъяренно защёлкал пальцами. Его ухмылку сбила незавидная озадаченность.       — Сначала дай мне прикурить, если куришь, — он продолжил методично щелкать в сторону моей кучи из вещей, — а потом продолжим.       Я неторопливо, как обычно делают другие, чтобы присмотреться к новым людям, протянула пачку сигарет и зажигалку. Парень не особо вежливо у меня их забрал: он резко вырвал из рук свои предстоящие моменты полного удовлетворения. Я с интересом наблюдала за его движениями рук. Он откинул крышку пачки и сумбурно перебрал пальцами блестевшие в неоновом свете бумажные цилиндры. Выбрав для себя какую-то особенную, он вытащил сигарету зубами, отбросил упаковку и, чертыхаясь и кривясь, принялся зажигать ее почти пустой зажигалкой. Чахлый огонек деликатно позволил сигарете затлеть, и юноша вздохнул с неподдельным облегчением.       — Меня зовут Райнер. — Вышедший вслед за именем дым дополнил его представление о себе. — Я же чертов великолепный Райнер.       Чертов, но не слишком за этой чертовщиной виднелась его великолепность.       — Ты немец?       Его усмешку не скрыл даже густой дым — настолько она ярко выглядела на его бледных губах. Алость в глазах засверкала еще ярче. Теперь я поняла, почему я тогда уловила разницу между ним настоящим и ним на фото: все дело в глазах. В жизни они были более наблюдательными и выразительными, не лишенные кричащей разухабистости.       — Обрусевший прусс, но можешь звать немцем, если совсем профан. Не стоит шутить про «Толькемиту», ага? Я из нынешнего Калининграда, который находится в России. — Райнер без зазрения совести стряхнул пепел прямо на стол и застучал носком туфель по асфальту. — Но я терпеть не могу Россию и ни капельки не считаю себя русским, просто так исторически сложилось. Хуево вышло, не правда ли?       — Я тоже не особо влюблена в Германию, хоть я и оттуда, — разоткровенничалась я, растеребив прядь волос. Терпеть не могла свою привычку мусолить её каждый раз, когда волновалась. Последствия в сторону, гораздо была важнее причина моего волнения. — Как по мне, мы живем по принципу, — защелкала пальцами во вспоминании идиомы, — «хорошо там, где нас нет».       Этот человек меня больно впечатлял, и от этого факта никуда не денешься. Райнер, залихватски представившись, обострил во мне какую-то непонятную лихорадку и возбудил во мне любопытство. Возможно, это были отголоски неизгладимого впечатления. Не испортил бы он его своей, скажем так, скрытой примитивностью, припрятанной во многих людях. Груб, но не простак.       — Не от лучшей жизни ты сбежала сюда, я полагаю. Нет, даже не так, я знаю.       — Ровно как и ты. — Я не оставила без ответа этот прямой взгляд в душу. И его прямота была способна не просто ранить, но и покалечить. — Не будем об этом.       — А ты действительно скрытная, но выслушать умеешь, да и колоться — тоже. Конни в бабах разбирается, даже в тех, с кем не спит. — Сильно сдавленный посередине бычок потушился прямо об столик и упал на землю вслед за предыдущим окурком; пепел, как в цепной ядерной реакции, стряхнулся рядышком. — Кстати, я же не просто поговорить пришел, а по просьбе нашего, кхм, Героя. Конни не может притащить свою тушу сюда из-за одной, кхм, штуки, паэт-таму предлагаю вместе к нему... приехать. Точнее, я не предлагаю, а он же меня и заставил. Зачем ты мне вообще нужна, хоспа-аде.       И что значило «действительно»?       Что-то здесь не вязалось.       Конни — человек слова, способный сдержать обещание. Сказал придет — придет, прибежит, долетит на ковре-самолете, украдет у мальчугана велик, и даже его собака не залает. Тут дело даже не в пунктуальности, сколько в желании провести время хорошо. Он говорил, что с неинтересными людьми он не общался; только к ним он был способен опоздать. Что-то внутри меня наивно надеялось, что я была не до такой степени занудной, чтобы ко мне было можно опоздать на целый час. Конни мог бы меня предупредить, иначе это был бы не Герой Спрингер.        Он назначил встречу, я его прождала, вдруг какой-то непонятный тип с буквально красными глазами подсел и попросил поговорить, представившись другом Конни, нагло выпросил сигареты и предложил поехать с ним к нашему общему знакомому, у которого опоздания не входят в его золотое правило. Но моя другая сторона, более бездумная и бунтующая против каких-либо опасений и инстинктов самосохранения, подтолкнула согласиться поехать с Райнером. Пусть он и показывал себя с лучшей стороны, но мое чутье, именуемое в народе банальным шестым чувством, говорило, что этот чудак и пальцем не тронет. Не знаю почему.       — Почему же тогда сам Конни мне не позвонил?       — Ха, во даёт! У тебя-то телефон с собой? Мне кажется, что нет. — Райнер облокотился на спинку стула, фривольно причмокнул и цыкнул зубом. Боже мой, какая драма была заложена в этом артистичном жесте.       — Еще... — я осмотрела кучку лежащих на столе вещей, изучила на ощупь внутренности сумки, потрогала карманы одежды, — ...бы.       Он лишь только пожал плечами, на этот раз без язвительных эмоций и фраз, от которых кринжевала бы ещё больше.       Маловероятно, что этот парень был способен вызвать доверие своими правдивыми словами, а не бравадой. Всякое бывает в нашем горьком опыте длиною в жизнь, ведь так? Но это потайное чувство меня страшно тормошило пробудиться от бездействия.       — Так что? Я два раза не предлагаю.       Попахивало размытым принуждением. С одной стороны, если смотреть на ситуацию без розовых очков или сонными глазами, взятый за горло интерес никуда не дёргался, словно под морфием. Но с другой, если все-таки взять себя в руки и присмотреться, — быть осторожнее никогда не помешает.       — Скорее всего, нет. Передай ему привет и мои извинения, что не смогла выйти на связь. Всего доброго.       — Ну и не особо надо, — процедил сквозь зубы Райнер, скрестив руки на груди. Неужели он разозлился? Юноша рывком отодвинулся от стола и хорошенько выпалил несколько добрых проклятий в отравленный сигаретами воздух. Взгляд бегал по небу, а губы не могли просто так растянуться в простую усмешку: и закусывались, и складывались необычно при злом оскале. Все лицо принимало выражение упрямое, злое. Сколько себя он вкладывал в активную мимику. Жаль, что мир потерял такого прекрасного актера: он же бы находкой для серьезных театров.       Быстро и с незначительной дрожью в руках уложив свои вещи в сумку, я встала из-за стола и почувствовала хватку крепких пальцев за локоть. Хватка ослабилась до минимума, и жилистые пальцы неприятно постукивали по выпирающей кости.       — Ты что вдруг собралась?! Что я Конни-то скажу?! Он же мне мозг выест ложечкой через уши и ноздри! Давай, это, шлак свой сметай и дуй в машину.       — Че-е-его? И почему он сам не приехал, а? — сорвалась я, уставившись на него. Какая же во мне крутилась остервенелая ярость вперемешку с испугом в этом сумасшедшем водовороте.       — А, точно. — Молодой человек ударил себя по лбу и прыснул. — Он вдруг внезапно решил устроить вечеринку, потому что, видите ли, ему скучно до смерти. А без тебя не хочет. Ему некогда было ехать за тобой на встречу — проще ж позвонить. А ты телефон не взяла, вот и отправил меня на место вашей встречи. Это ты во всем виновата.       — А? В чем же это я такая виноватая?       — Перебиваешь меня тупыми вопросами. Что-то ты не похожа на завсегдатаю веселых компаний. Какая-то забитая. Меня попросили, потому что у меня машина. Не бойся, я тебя не трону. Ты вообще какая-то стремная. Мне такие страшные бабы не нравятся. Но ты мозговитая, вот ты чем лидируешь в списке моих знакомых.       Господа, а это уже пошли самые настоящие оскорбления! Стремная? Страшная баба? Ну-ну, красавчик, посмотрим на тебя, когда будешь питаться двумя яйцами в день и ждать очередь в душ по два часа. Страшная, зато умная. Гениально.       А не придумал ли он эту байку, что ввести меня в заблуждение? Что-то здесь усердно не вязалось, словно разорванные края рассказа отказывались соединяться в единое целое. И да, ни один преступник или какой-нибудь отпетый хулиган не скажет, что он тебя тронет.       Но ведь Конни и правда ни разу не устраивал вечеринки без меня за все время нашего короткого знакомства, будто это уже многолетняя традиция. Этот фанфакт, которым можно было бы завлечь в сети незнакомую девушку, вряд ли мог пройтись по секрету всему свету.       Мои опасения впадали в беспробудную спячку и не желали больше создавать никакой тревоги. Все хорошо, Герой, будь счастлив и не смей опять повязывать флаг Штатов тюрбаном на мою пьяную голову.       — Я не забитая, — коротко отрезала я, перестав лихорадочно собирать монеты со стола. — Просто не слишком разговорчива. Но если ты что-то попытаешься со мной сделать, я за себя не ручаюсь.       — Ну едешь?       — А давай.       — Уж я решил, что хиккикомори вышел на прогулку.       — Кто?       — Так ты еще и тупая! — Он повторно цокнул языком. — Книжки надо читать.       — Какие? Хентайные? По твоей речи и не скажешь, что ты интеллигент.       — Ну, Берта...       Райнер лишь только вежливо смолчал, остановившись на каком-то тихом оскорблении, и кивнул на мою сумку, а потом на дорогу, прямо проходящую мимо террасы. Возможно, куда-то вдаль, возможно, куда-то вблизь, возможно, у этой дороги не было никакого пресловутого конца, потому что у вечных вещей все пути ведут в никуда сквозь самую темную ночь.       Туда, вперед.