Не губите алоглазого короля

      Очень хотелось нестерпимой встречи и чего-нибудь непривычного.       Не щадящая наше осязание ночь проникала через открытые окна и холодила своим мраком, даря взамен небо, покрытое звездами-крестиками из белых мулине. Странно, их до этого не было. Уж слишком успел воздух охладиться. Стоило бы поднять стекло, чтобы не околеть. Я, правда, не мерзлячка, но цепь колючих мурашек будто стягивала кожу. Перетерпеть можно, если подумать о чем-нибудь более приятном.       Меня согревала предстоящая встреча с Конни и его известным горячим шоколадом, которым, надеюсь, я не отравлюсь, как в последний раз. Удивительно не терпелось с ним поговорить. Просто поговорить, о чем угодно, лишь бы избежать расспросы о личном, что я не слишком любила. У него была подозрительная способность считывать сокровенное по действиям и словам, подмечать каждое направление настроения. Однако…       Мы остановились по пути на транспортной развязке. Так как я плохо знала местность Лаймы, я могла лишь только догадываться, насколько далеко мы уехали от нашего места встречи. Или насколько далеко мы от дома Конни. Может, и вправду говорят, что хуже уже никак не будет? Нет, хуже, до четкой ясности предчувствовала, будет, да еще и в каких масштабах. Мой негативизм не приведет ни к чему хорошему. Доигралась, Берта? Вот и сиди кашу расхлебывай.       — Да еб твою мать, какого хуя мы остановились?! — Райнер импульсивно ударил по рулю кулаком и резко откинулся на спинку сиденья. — Да что за блядство-то такое!       — Чем руль виноват? Это все потому, что ты встретил меня, вот и жизнь не задалась с того момента. — Я попыталась нелепо пошутить, чтобы его как-то охладить.       — Ты — ведьма. Вот я так и знал, что все женщины — ведьмы! — сказал он со сбивчивой интонацией, разгоревшейся токсичной запальчивостью, не поворачиваясь ко мне. Какой вежливый, а главное — профессиональный и независимый правдоруб.       — Даже твоя мама? Что ж ты такой мизогин? — произнесла я более милосердным тоном.       — Какой-какой я? — Наконец он развернулся и прищурился, чтобы лучше видеть меня в темноте заднего сиденья. Произнес он это с четкой вопросительностью и заострившимся недоумением. — Давай вот без этих родительских штучек.        Ясность его речи затмила очередная сигарета во рту, пока включалась его сетчатка. Такими темпами он уж точно умрет от рака легких раньше, чем от аварии с немецкой ведьмой. Вот же какой фатальный фарт у — кто он там? — великолепного случится. Вот же чудак, причем чистейший! А такого из себя галантного поначалу строил, что аж его разбавленный концентрат яда превратился в манерный словесный понос. Бывают в жизни огорчения.       — Не очень хорошие отношения с матерью?       — Вообще не твое дело, — неделикатно прыснул он. Но его показная отрешенность неминуемо потерпела крах и походила с этой мешавшей сигаретой во рту на жгучую детскую обиду. Неужели я тоже так разговаривала, когда курила?..       Пока мы ехали, я часто слышала от него колкости, но и они не могли скомпоновать все детали в одну общую картину личности Райнера. А какие именно — черт ногу сломил бы перечислять. Хотя кто сказал, что я их запоминала? Мне не стоило портить впечатление о себе как о хорошем слушателе: слушать, но не слышать. Этот секрет проще математических вычислений в начальных классах, но и одновременно труднее темы «Отражение» на уроках физики в средних. Всегда сопоставляла свои жизненные трудности с темами по школьной программе. Что-то нравилось, что-то нет, что-то просто получалось и черт с этим, все равно было скучно до смерти.       Райнер копошился во внутренностях машины и отбивал чечетку зубами. Или так грубые слова звучали из-за сигареты? Когда доберусь до этого проклятого Спрингера, обязательно узнаю, что ж он так себя не уважал, раз с ним связался. Трудно светить другим, когда вокруг тебя стая тяжеловесных туч.       Из этого Райнера бы вышел ужасный хирург: как же он страшно обращался с машиной! Я, конечно, была не специалисткой по машиностроению, но постоянные скрипы и шипения меня пугали не на шутку, а откровенная нецензурщина хлестала изо всех дыр. Спасибо, что мы не доживем до эры живых машин: умерли бы они от его золотых рук после первого же заезда и после звонкого удара ключом по сердцу вместо мотора, так и не объездив города и страны.       Я не особо радовалась идее остаться здесь на всю ночь на какой-то богом забытой дороге в холоде, в голоде и без отравления фирменным шоколадом мистера Героя.       — Что там случилось? — Я наклонилась всем корпусом поближе к передним сидениям и посмотрела прямо в лобовое стекло, но вид был закрыт капотом автомобиля.       — Контакты аккумулятора ослабились.       — Что?       — Двигатель не вращается! — плевался Райнер, и глухой удар по шине аккомпанировал его неконтролируемой злости.       — Ну вот, теперь шина виновата.        Поведение Райнера просто не могло не вызвать широкую улыбку, но какую-то безобидную и даже поддерживающую. Парень еще копался во внутренностях машины, смачно процеживая сквозь зубы проклятья на каком-то другом языке, и спустя минут глупой возни бросил это гнилое дело. Вряд ли на маркетинге обучали машиностроению. Хотя кто знает, что в этой Америке происходит?       Райнер открыл дверь заднего сиденья и раздосадовано запыхтел на всю машину, садясь и наводя много лишнего шороху. Он пытался — конечно же, только на словах — отыскать какую-нибудь тряпку, чтобы вытереть мазутные руки. Понимая, что кончиками более-менее чистых пальцев салонный хаос в поисках не разгребешь, он повторно чертыхнулся и с плюхом откинулся на мягкое сиденье, переводя дух, который, казалось, вот-вот испустит. Я протянула салфетку и не ожидала никакой миллиграммовой благодарности.        — Эй.       — Что?       — Спасибо, — отрезал он, более спокойный, чем несколько минут назад, скупую благодарность, когда потянулся за салфеткой.       Он мял материю, елозил ею по рукам, скатывал в трубочку и снова сворачивал. И все это было так тихо, без сопения, без тяжеловесной ненависти, без знакомых всем упоминаний чертей, божеств и дьяволов, покусившихся на его жизнь и очернивших его белую полосу.       — Ребенок нашел себе новую игрушку?       Я не знаю, почему вдруг мне так захотелось его позлить. Или наоборот, как-то растормошить от последствий ведьминской магии: раз уж сама виновата, то сама и расхлебывай кашу, Бертольда. Пора бы сбить эту приевшуюся спесь, в которой уже не было ничего привлекательного.       — Брысь отсюда, ведьма, — удручающе прошипел он и выкинул очерневший от мазута кусок растянутой ткани. — Дай мне еще.       Я кинула на колени всю пачку. Чего жалеть, раз уж он и так покусился на мои «Камл» и остатки дешевого бензина в зажигалке? Кое-как, да экономить и не растрачивать ресурсы на самодовольных и чванливых по жизни мужчин не помешало бы. Это была моя последняя жертва во имя спасения психического здоровья, по которому вот-вот скоро исполнят реквием.       Райнер наклонился, немного повернув корпус вбок, чтобы не разбить лицо об переднее сидение, и начал шерстить чем-то внизу руками. Он похрипывал от досады, что не мог что-то нащупать, но делал это тихо, спокойно. Вероятно, все его силы истратились на тщетный авторемонт. К концу его страданий он что-то вытащил.       — Ну, как его, хлебнешь? — Он покрутил возле моего носа найденную бутылку и откупорил ее с легкостью: она, по-видимому, уже была начатой. — Или мне самому надраться всласть и надрать всем задницу?       — Да ты больной совсем, что ли! — Я была готова сама оглохнуть от собственного же крика. — Ты ведь за рулем, сукин ты сын! Отдай сейчас же бутылку, пока тебе самому зад не надрала!       Райнер одной рукой придерживал мои боевые порывы избить его бутылкой, а другой — держал эту самую бутылку. Он слишком громко смеялся и цепко хватал меня сразу за две руки: за правую кисть и за два пальца левой.       — Джекпот! Мы застряли ночью на какой-то сраной дороге с припадочной истеричкой в компании моей любимой Изабеллы! Хоть одна нормальная женщина. Бери с нее пример. — Он постучал по буквам этикетки указательным пальцем, а потом сделал пару глотков, припускаясь в питьё запоем. — Может быть, ты передумаешь и попробуешь чуть-чуть моей крошки, а?       — По-моему, ты просто больной. Тут надо головой думать, а не сидеть и распивать.       — Ага, — заулюлюкал он, перегоняя остатки алкоголя туда-сюда и вглядываясь в содержимое через стекло и густоту ночи. — А теперь заткнись.       Он резко отпустил мои руки, и во мне проснулось желание мстить всем, кто хоть как-то меня оскорбил или хотя бы намеревался это сделать, пусть даже по неосторожности или с языка вырвалось.       Мы просидели в тишине достаточно долго. Райнер уже шатался: он то буквально чуть ли не целовался со спинкой переднего сидения, то резко откидывался назад и что-то невразумительное бубнил под нос. Иногда порывался прилечь на моем плече, но я его немилосердно отталкивала от себя подальше и грозилась выпереть его из машины, заблокировав все двери. Наверное, даже для такого прожженного жизнью пьяницы подобные угрозы влетали в одно ухо и из другого же вылетали. Ну просто находка среди мусора — редкий коллекционный мусор, который ругался, матерился и безбожно пил. У меня возникло к нему полное отвращение, иными словами — антоним к моему первому впечатлению.       — Хоть включи музыку. Тебе самому не тошно от такой тоски? Раз уж так влипли, давай хоть от скуки не оплесневеем.       — Я тебе что, музыкальный автомат? — Райнер сорвался на крик, а чаша его терпения переполнилась. Сейчас начнется наводнение. — Я сейчас на тебя наблюю, Берта, от твоих вовсе не смешных замечаний! Просто молчи, дай мне собраться с мыслями, как починить эту ебучую машину раз и навсегда!       Он выпалил свое недовольство быстро, проглатывая кое-где буквы в середине и окончания. В конце его интонация не просто спала, а глухо оборвалась от волны словесного и морального напряжения.       — Не знаю никакой Берты. Если ты так обо мне, то меня ты никак не устранишь. А я, между прочим, вообще-то Бертольда. А поначалу ты так вежлив был, поговорить просил, — еле сдерживалось мое подоспевшее ехидство. — Вот с тобой и разговариваем. И пьяный ты ничего не устранишь. Сам виноват, что выпил.       — Я от безысходности… Ты меня вгоняешь в тоску, ведьма! Последний раз я так тосковал от бабы, когда она мне сосала вверх-вниз! И без заглота!       — Ба-а, вот ж проблема! Раз так, можешь теперь спиться. А теперь удачи.       Он тяжело задышал, закатывая глаза. Явно его голову занимал один-единственный вопрос, требующий особо быстрого решения: «Как от нее избавиться?» Вот это действительно тот случай, где ответ может всплыть трупом. А иначе что? Поздно будет — избавляться-то! Райнер начал считать от десяти до единицы, чтобы не наброситься на меня с кулаками. И впрямь с покойницей не шибко хотелось возиться, поэтому перетерпеть для него было задачей более-менее посильной.       Прошло несколько минут, дело не сдвинулось ни на дюйм. Я искреннее не понимала, почему бы ему не вызвать дорожную помощь. За это время нам бы помогли. Все-таки обмануло меня предчувствие об его интересности: пустоголовый и злой, как и другие. Злой, потому что не от ума великого. Пустоголовый, потому что постоянно злился. Видно же, как все в мире тесно взаимосвязано! Ни дать ни взять.       — Ответь на один вопрос тогда. У вас на маркетинге машиностроению там учат вообще?       — Ах... Что ты от меня хочешь? — Он был крепко охвачен умиротворяющим, усыпляющим опьянением.       — Поговорить, например, — спародировала я его, источая раздражающий его лопнувшее терпение шарм.       — Ну и о чем ты хочешь поговорить? — Райнер полностью повернулся ко мне, подогнув ногу под себя. Он окончательно осознал, что одной тишиной и ненавистью в пустоту сыт не будешь, а из бутылки ровно ни капли.       — Что ты делаешь в Америке? Почему ты уехал из Калининграда?       — А тебе оно надо, знать это? — Он достал уже известную упаковку и выдернул очередную сигарету. — Я не думаю, что это так важно.       Я отвела взгляд и начала серьезно путаться. Действительно, а зачем мне его было узнавать? Я в первый и, вероятно, в последний раз с ним встретилась тет-а-тет. Злые и пустоголовые всегда при первой встрече вызывали телячий восторг и окружали себя ореолом тайны, который выглядел, как огонь. Но потом этот огонь до захватывающей одержимости всегда хочется поскорее потушить. Еще смотри, сгорел бы же от такой таинственности.       — Просто представь, что это — твой последний день, а ты еще не исповедовался! В церковь ходишь?       Райнер дотянулся до тумблера светового переключателя. Щелк-щелк. Никакого результата. Что же за машина такая? Хорошо, хорошо же ведь, что не доживем до живых машин.       — В детстве был верующим, а сейчас, скажем так, не очень доверяю Богу. Иногда даже смеюсь над ним. Грешен я, Боженька, перед тобой и этой милой девой, которая катастрофически доебала меня. — Он молитвенно сложил руки и, клянусь, я будто видела, что он состроил многострадальное лицо последнего грешника.       Вот этот парень был настоящим Арлекином рефлексии, только более холеричной версией. Такому насмешнику и богохульнику не хватало грустного поэта и лживой ветреницы. Конни вряд ли много страдал и писал беспочвенные стихи, я лишь моментами врала и совсем не гуляла.       — А что так? — полюбопытствовала я, беспардонно гипнотизировав последнюю сигарету из обмохрившейся пачки.       — Бог не слишком помог, знаешь ли, — он выпустил дым и убрал пряди с глаз, — не торопился. То ли я такой не заметный, то ли Он меня не заметил.        Что скрывать? Мне было скучно. Но у каждого своя история. Интересно же. Каждая история по-своему важна, говорила мне соседка. Но они казались мне не слишком интересными. Я не ожидала от Райнера каких-то глубоких повествований. Он даже оказался хуже меня. Кого-то ело безразличие, кого-то — гнев.       — А ты умеешь вынуждать людей из тебя вытягивать клещами.       Райнер залился откровенным пьяным хохотом, который был слышен на всю округу, как и тогда, в кафе. Я улыбнулась одними уголками губ. Наверное, просто хотелось не выглядеть на его фоне слишком зажатой и, совсем забыла, стрёмной. Лично для меня это было здорово — видеть его именно в том старом амплуа, которое нагло обнажало его полную тех самых бесцельно-дерзких выходок сторону.       — Вынуждаю? Ну тогда получай! — Алые глаза ожили даже в такой кромешной тьме и стали теми же самыми, которыми он въедался в мои при первом столкновении наших взглядов.       Он потушил бычок об ветхое сиденье, и окурок полетел вслед за салфеткой. Райнер шумно выдохнул и теперь посмотрел на меня. Он лишь молча то бегал взглядом по мне, то снова его отводил в сторону на переднее сиденье, видно, колеблясь: стоило ли начинать, стоило ли вообще продолжать, стоило ли закончить на этом. Темнота сгустилась в своем цвете и окрасила его бледные губы в темные тона, накладываясь толстыми мазками слой за слоем. Он опустил взгляд, не выдержав такой долгой игры в гляделки, почесал подбородок и засмеялся.       —Ты чего? — спросила его я, садясь поближе. — Что смешного, парень?       Да простят меня небеса за такое панибратство, но с таким человеком вежливо обходиться было нельзя — никогда такие люди не понимали обращения, характерные для малознакомых людей. Пусть будет так.       Он остановился. На губах зависла блаженная улыбка, застывшая после перезагрузки эмоции, будто случилась какая-то ошибка. Райнер покачал головой и прижался плечом и виском к спинке, тяжело раздрабливая холодным воздухом сгустки темноты, которые попали в легкие вместе с кислородом. Он дышал сбивчиво, через рот, не делая губы округлее, а оставляя их так же растянутыми в усмешке.       — Нет никакого смысла повторять, откуда я родом и как меня зовут, если, конечно, не страдаешь склерозом. Могу сказать, что семья у меня была более-менее дружная, а потом все скатилось по наклонной. — Он отмахнулся и немного качнулся в мою сторону, но я его придержала за плечи.       — Ну и?       Райнер поднял вверх руку и ею хлопнул себе по колену, демонстрируя суть ситуации, затем продолжил:       — Ну и. Жил и родился в маленькой семье Браунов, в которой отчимы менялись с завидной скоростью. — Долгая пауза сопереживала вместе с рассказчиком, ушедшим в себя. — Жил, знаешь ли, в области. Я не знаю, как объяснить, это не в городе, а где-то на отшибе. Думаю, ты и так поняла меня. Своего родного отца я видел только на фотографии, но а что мне от этого? Был он и черт с ним. К каждому отчиму относился безразлично, потому что иначе не выжить в этой семье без махровой апатии. И да, про дружную я пошутил так.       Райнер жестикулировал ладонью, покручивая ею туда-сюда в полуоборота, и шевелил указательным пальцем.       — От одного из отчимов родился брат. Мать вышла второй раз за немца, от которого и появилась та мразина, — он сделал акцент на «та мразина» и язвительно хмыкнул, — в третий — за какого-то балтийского дурачка. Мне тогда было лет десять. Согласись, что ребенок не может понять, дурак ли тот человек или нет, особенно если ему малёхонько годов. Только сейчас, ближе к старческим двадцати пяти, я понял, что это был не человек. Человечище. Ну чисто мировой мужик. Все добряки для нас дураки, потому что готовы под поезд броситься, чтобы кому-либо угодить. Вот брательник и его отец не из тех. Что тот отмороженный, что другой. Сейчас брат уехал в Италию учиться в военный университет, женился на итальянке со смешным именем.       Отчим — Эдуард — никак не мог пахать на одной работе. То сокращали, то мать топала ногами, что бабок вечно тю-тю, и надо было больше, больше, больше. Мать и Эдуард были как две параллельные линии. В итоге он плюнул на нас и свалил. Да и правильно сделал, ведь Карина та ещё невыносимая сучка. Даже если у них ничего не сложилось, он любил меня и того пидорасину сильной отцовской любовью, пусть я даже этого не понимал и относился к нему... ну... Никак. Бездетный был мужик, детишек хотелось, на футбол водить, на праздниках барбекю жарить, я даже понимаю его. Мне б тоже было б так плохо, если б я детей любил, а от жены повеситься б хотелось. Понимаешь, Берт, а? Да и не знаю, где он сейчас. А может, его и нет больше с нами. Да и не важно. Если б я смог его только встретить, я б сказал спасибо за то, что за три года с затертыми месяцами он дал мне то, что мне не могли подарить ни родная мамаша, ни родной папаша, ни предыдущий её ёбырь.       А она... Карина не показывала вид, что она разбита. Плохо ей было, ничего не скажешь. Твердила, что все будет хорошо. Она в четвертый раз вышла замуж за русского, которого в итоге бросила сама. Решила пожить для себя. Всегда жила сама по себе, пока мы хуйней маялись. Больше она не стремилась попытать счастье, и мы переехали в Америку. Она думала, что моря и океаны смоют тонны ее боли.       И она никогда не скрывала своего презрения ко мне. Знаешь, когда мне было лет одиннадцать, у нас была собака. Обычная такая сука, дворняжечка, лопоухая, время от времени блохастая, с милой мордой. Ну и что ты думаешь? Вскоре ощенилась. Решив, что помёта слишком много, Карина утопила щенков одним за другим. Я, конечно, это увидел. Всё увидел. Будто бы специально ждала, когда со школы приду. Она в трезвом рассудке сказала, что жалеет, что ранее не смогла сделать со мной то же самое. И я до сих пор помню одежду, в которой я был в тот день. Вот эти кроссовки, футболка с ёжиком, панамка с лагеря… И то корыто.       Юноша тоскливо оборвался, встряхивая головой. Невооруженным глазом было видно, что головокружение качало его из стороны в сторону. Я придержала его за плечи.       — Тошнит? — уточнила у него я для спокойствия. Мне надо было еще добираться до Конни, а то из меня водитель — это как синоним к слову «камикадзе».       — Кажется, сейчас попрет. Черт. Хер с этим, моя же машина. Иногда ничего не может быть просто так кончено потому, что смерть приходит с повесткой. Или просто приходит. — Он горько улыбнулся и снова покосился на переднее сиденье, выпрямив спину и остерегаясь опасного покачивания.       Я не совсем поняла, что он имел в виду, и отметила его фразы про себя. Рассказывая, он ни разу не взглянул на меня.       Я заметила, что он рассказывал это без какой-либо доли сарказма и своего аспидского артистизма. Когда он говорил, менялись только губы, сдающие с потрохами абсолютно все внутренние переживания: грустная улыбка при упоминании поздно полюбившегося Эдуарда, сомкнутые губы при разговоре о матери, слегка выпяченные — при скользком касании темы про отчимов и скривленные, судя по всему, в завистливой ухмылке, сопровождавшейся усмешкой с надрывом, — при воспоминании о брате.       И очень, говорил с очень сильным акцентом. Возможно, это был русский. Он перенесся в свою историю, в свой грустный детский быт, где не было классических забав, с его культурой и языком. Я тоже часто звучала крайне по-немецки, когда доходило до рассказов о себе. Но постоянно мои друзья просили побыть немного немкой, не выходя за горизонты американского понимания, и приходилось неоднократно довольствоваться только акцентом. Ну что ж...       Взволнованность мешала лишний раз вздохнуть или сказать хоть слово. Здесь было все определенно настолько четко, насколько сопереживающий и понимающий человек мог бы понять. Но я никогда не умела сопереживать, я всегда была способна быть впечатленной или нет. Слова здесь абсолютно были лишними. Его голос с нетипичной для него интонацией не принадлежал ему; выражения, абсолютно нешаблонные и связанные в длинные предложения, теперь проникали в глубину, дотрагиваясь до самых тонких и кое-каких отзывчивых струн моей пустой души. Эти слова — словно грубые касания настоящей жизни без подсластителей, но с консервантами. Но струны еле-еле издавали слабые звуки, из которых складывалась уродливая музыка под пальцами Арлекина. В этом спектакле не было Пьеро и Коломбины, а на бульваре дю Тампль никогда не заплачет маска. Оставался он один, единственный в своем шутовском наряде, язвительно хохотавший до кровавой пены изо рта, ведь праздник должен быть для всех.       — Прости, что заставила тебя рассказать о неприятных моментах твоей биографии.       — Да ладно тебе, — парень отмахнулся довольно небрежно и лишь слегка пожал плечами, — в моих мемуарах этого не будет. А я... Я не извинюсь, а... скажу спа... сибо, что ты хороший... слушатель. Так что...       Он часто запинался в одном предложении, и достроить его полностью кое-как кусочками-словами заняло много времени. Почему вдруг он стал разбивать слова, когда он рассказывал о себе более-менее чисто для пьяного человека? Его поведение вызывало слишком много вопросов, слишком много откровенного недоумения, выявляло слишком много различий между тем и другим Райнером. Я так говорила, будто знала его всю жизнь. А казалось, что так оно и было.       — Вот как, — протянула я и затеребила давно спутавшуюся прядь, — а я уж себя возненавидела.       — Просто мне надо было выговориться. А теперь молчи и никому ничего не рассказывай. Поняла? Даже Конни. Тяжко... Ой как тяжко... Боже, как же это невыносимо...       — Тебе б на терапию.       — Да пошла ты нахуй. Какая еще, в пизду, терапия? Выплакался — и готово.       — Ах, ну да, так же проще сбросить ответственность с себя на других.       Но в ответ он промолчал, схватившись за разболевшуюся голову.       Тишина смешивалась с ночными шорохами эмоций и погружала нас в покой. Каждый обдумывал что-то свое. Мои внутренние противоречия сдавливали виски и стекали в кровь, отравляя организм, а вместе с тем и душу, заполняя и вытесняя пустоту с большой плотностью. В его истории было что-то, что заставило меня сейчас задуматься. Но что за деталь, которая постоянно терялась во всем, что было связано с Райнером Брауном? Райнер Браун.       Телефон в кармане Райнера энергично вытащил нас из покоя. Он по старой традиции чертыхнулся, бросил что-то несуразное в пустоту салона и вышел из машины. На часах над бардачком зеленели цифры «1:13 AM».       Я получила то, что хотела. Я теперь была научена тому, что под циничной маской мизантропа скрывалась неприкаянная и не убаюканная любовью душа. Я не помнила, чтобы у Алеркина она была именно такой.       Не пустоголовый он, а просто следует своим защитным рефлексам. Не злой, а просто вспыльчив. Но и «комплекс жертвы» не принесет здоровых плодов, а только отравленные.       Уверенность кое-как, тихо-тихо шептала мне, что могу стать кем-то другой. Но кем? Следовать за зовом сердца, которое онемело за несколько лет жизненных страстей? Попытка совсем была не пыткой: вывод сделался сам собой. Может, все потому, что в Райнере я частично узнавала себя?       Вот сейчас возвратился Райнер. Он говорил, что беспокоился Конни и что после звонка вызвал дорожную помощь. Почему-то я рассердилась на его последнее действие: то ли я глубоко осуждала за припозднившееся, хоть и наконец-то правильно принятое решение, то ли я хотела остаться на заднем сидении до самого утра.       Но ясно было то, что что-то внутри меня оборвалось и упало куда-то в холодную бездну, чего, возможно, никогда не существовало. Что-то изменилось такое, что преследовало и наблюдало за мной, не показывая себя во всей красе. На заднем сидении автомобиля ты мог обнаружить, кто был кем на самом деле, но никак не себя.       Я только что вернулась в общежитие. Совсем другой. С Райнером мы больше не разговаривали.