Warriors

Харриет рвет долго и мучительно. Девушка рада, что волос на ее голове почти нет, что сейчас стоит глухая ночь. Она сгибается пополам, опирается рукой о шершавую, с дырами от пуль стену дома. Желудочный сок уходит вместе с едой. Харриет давит на череп руками, сжимает ладонями сильно, едва грубо. А горло снова рвет. И мир плывет. Девушке кажется, что скоро из ее рта полезут органы и кровь. В животе — тяжесть, в висках – гул. Харриет долго стоит у стены, поднимает глаза, смотрит в хмурящееся чудными гримасами небо. Она шмыгает носом и трет щеки. Конечно, ей страшно, так жутко, что вот-вот готова руки опустить. И Соня — самый близкий человек — ей вряд ли поможет, не подскажет. У Сони самой забот полно. Харриет отстраняется от стены, берет в руки мачете, и грязная рукоять оставляет отпечаток старой ржавчины на ладони. Улицы Денвера — глубокие тоннели, закрученные глотки самого опасного зверя, лютого и страшного. И кругом лица людей. Страждущие, боящиеся, трясущиеся, трусливые и смелые, отчаянные и безумные. Харриет не нравится ни этот город, ни все эти люди, ни комендантский час, ни запрет на ношение оружия. Девушка нарушает правило за правилом, но именно тогда приходит чувство безопасности. Ее рвет снова совсем недалеко от штаба «Удара правой». Харриет успевает лишь завернуть за угол и вновь согнуться пополам. Прижимает ладонь тыльной стороной ко рту, и пальцы дрожат. И щеки мокрые. Носом воздух тянет. Вдох. Выдох. Она взбегает по ступеням, стучит три раза в дверь с должной периодичностью, ждет, щелкает замок, и девушку встречает сумрак коридора. Харриет хочется выпить чистой воды и лечь спать. Завтра — планы нападения, разговоры, стратегии. Все завтра. Она проваливается в мучительный и беспокойный сон, где харкает собственной кровью, выплевывает ее всю. Девушка просыпается с испариной на лбу и колотящимся сердцем. — Можно с тобой поговорить? Минхо поднимает голову, отрываясь от перезарядки лончеров. Плечи у него напряженные, ладони и запястья рук замотаны каким-то тряпьем — от мозолей, рубашка вся пропахла потом, и на шее капли блестят. Латунный диск на небе не жалеет обитателей планетки Земля. — Валяй, — отвечает юноша, небрежно так. Возвращается к оружию, щелкает им, брови сводит. Харриет бросает косые взгляды по сторонам, сцепляет руки в замок, чуть голову наклоняет. Она сама не понимает, как все так вышло, как стали правдивы те слова, что она сейчас произнесет. Ее рвет так часто. И столь сильно мутит. Ей страшно и боязно. Храбрится, конечно. Улыбается Соне, строит девчонок, не выпускает из рук оружия, а ночами тупым взглядом смотрит в потолок, где скачут тени, принимающие причудливые формы. — Я беременна, — говорит Харриет и смотрит мимо Минхо. Тишина кажется неестественной, слишком звенящей и натужной. Девушка уверена, что если вытянет руку, то ощутит плотность воздуха. Харриет обнимает себя, давит ладонями на плечи — такой детский, безотчетный жест. Минхо молчит слишком долго. Застыл, завис, окаменел. — Значит, ПОРОК добился желаемого… — Да. Харриет знает, что это крах. Знает, что юноша не виноват. Знает, что его заставили и принудили. Он не хотел, чтобы в ее животе заворочалось живое существо, чтобы сердце маленькое забилось. Минхо кладет лончер аккуратно, осторожно. Он ничего не говорит. Девушка облизывает потрескавшиеся губы и поворачивается на пятках. Минхо ей ничего не скажет. Она — одна. Харриет не знает, что делать. С Соней не говорит. Та похожа на живого мертвеца, мерцающую банши. Харриет знает, что Ньют мертв. Жестоко это. Один мертв, а она дать жизнь способна кому-то другому. Девушка сидит на ступенях штаба, бросает хмурые взгляды на дома, припорошенные песком, на эти каменные шпили, блестящие на солнце, рвущиеся к небу. Город живет своей жизнью. Скрытой, латентной, неявной и неочевидной. И боевых действий почти нет. Сидят себе как крысы в подвале, карты на листах бумаги чертят. Харриет закрывает глаза. Ей хочется не думать. Да вот только она не умеет. Девушка смотрит на свой живот. Долго, пристально. Он плоский, с выпирающими мышцами пресса, с едва заметным шрамом. У нее всю жизнь был такой живот. Но теперь он будет расти. Все больше и больше становиться с каждым месяцем. В нем — ребенок. Ее и Минхо. Харриет хмыкает. Глупо было просить у него помощи. Он — такая же жертва, как и она. Всего лишь пешки в большой игре, всего лишь человеческий материал. Харриет не плачет, чешет бритый череп пальцами и впервые задумывается о том, чтобы отрастить волосы. Новая жизнь в ней начинает свой отсчет. Конечно, девушка думает об аборте. Убийство невинного. Не то, чтобы она такая моралистка или набожная девица, просто все равно это неправильно. Каждый имеет право на жизнь. Харриет ворочается во сне. Ей страшно. Страх — это часть жизни. Он был спутником ее в Лабиринте, шел рука об руку в Топке и вот теперь властвует здесь. Но этот страх иной. Девушка не представляет, понятия не имеет, как ей с этим справиться. Минхо обещал ей тогда, что подопытными кроликами они больше не будут. И сдержал ведь обещание. Ее саму, конечно, не спасал. Но бунт устроил со своими друзьями. Харриет хочется плакать. Не так все должно быть. Совсем не так. Желание должно быть, согласие, поддержка, опора. Мир кажется вшивой помойкой, и девушка чувствует себя вонючей кучей мусора. Харриет трет щеки — не плакать. Финал наступает неожиданно. Просто раз и рушится Лабиринт, два и они оказываются в райском уголке, три и жизнь принимает мирный оборот. У Харриет уже небольшая округлость в районе живота, такая, что не заметить под свободными футболками, и волосы на голове проглядывают. Она живет с Соней. Та улыбается вымученно и бродит по селению, словно неприкаянная. Иммунов совсем мало — несколько сотен. И миссия на них лежит огромная — построить мир с нуля, привести человеческую цивилизацию к лучшей жизни. И ценность ребенка в ее животе становится лишь выше и значимее. Но плакать Харриет все еще хочется. И она зло трет глаза. Нет и все. Не поможет это. Девушка любит сидеть на скалистом обрыве, свесив ноги, так, что шнурки кроссовок болтаются на ветру. Воздух ударяет ее в плечи, солнце слепит глаза, в самом низу море бьется о скалы. Харриет любит приходить сюда на закате, когда небо отливается цветом турмалина и пестрой сирени, и калейдоскоп красок брызжет в глаза. Девственно-алый закат орошает полотно небес, диск солнца скрывается за горизонтом, и мир начинает лишь шептать. Девушке тут нравится. Легче не думать, проще дышать, просто жить. Харриет пальцами узоры чертит на своем животе. Как вышло, так вышло. Дитя она не убьет. Сама вырастит, сама сможет. Наверное, в новом мире это сложнее, чем в старом. Тот мир шел к своему концу, а этот даже не построен. — Харриет, — Минхо находит ее как-то вечером, останавливается за спиной, засунув руки в карманы, — я сяду? Девушка лишь кивает. Она смирилась. Ничего не просит. Ничего не ждет. Может и хочет, конечно. Но права мало имеет. — Ты не виноват, — говорит Харриет, как только юноша опускается рядом. — Нас обоих заставили. — Я знаю, но… — он с какой-то досадой чешет затылок, долго смотрит на закат, эти розово-сиреневые цвета далекой линии горизонта, потом голову поворачивает. — Можно? — пальцем на живот ее указывает. Девушка лишь жмет плечами. Если хочет, то пожалуйста. И вздрагивает, когда широкая теплая ладонь ложится на ее живот. Минхо горячий, ядреное тепло клокочет в его крови. И рука у него осторожная. Почти не давит, лишь мягко оглаживает. — Ты не обязан, — зачем-то говорит Харриет. — Ты не сможешь одна. — Знаю. Минхо качает головой, руку не убирает. И странное, теплое чувство ползет по шее, и туда, выше. Девушка ежится. Непривычно. — Вот же суки, — зло выплевывает, так ядовито. — Бляди херовы. — Минхо ругается смачно, глаза его искрят, и лютость рождается на периферии его сознания, сочится в каждом движении. Ему страшно не меньше, чем Харриет. Только он в этом никогда не признается. Даже самому себе. Убивать было проще. Жить сложнее. И эта горячая плоть под его ладонью. Она снова пульсирует. И страх этой девчонки, фатум той, кто попался в сети ПОРОКа. Они оба такие. Несовершенные дети идеального мира, забытые люди среди руин утопии. У Харриет крепко сжата челюсть. Девчонка сильная, хочет сама справиться. Юноша усмехается, рот искажает. Он пальцами ее ладонь находит. Тонкая, хрупкая, совсем девчачья. Сжимает он ее сильно, но старается не причинить боли. Девушка смотрит на юношу удивленно. — Это моя ответственность, — говорит Минхо. Юноша думает о том, что стоило принять это решение раньше. Не пасовать, не бежать, а просто быть рядом. Никто из них не виноват в том, что с ними стало. Ньют бы точно одобрил его решение. Гуманист хренов. Шенк долбанный. А еще Минхо знает, что за помощью рождается привязанность, за привязанностью приходит симпатия, и вдруг человек становится той частью твоего мира, без которой пусто. Минхо смотрит на Харриет. — Я трудный. Очень трудный. Она почти улыбается, моргает часто. Девчонки. Что с них взять? Чуть что, так сразу нюни распускать. — Я тоже не подарок. Нет, посмотрите на нее. Плачет. Минхо фыркает. Протягивает руку и большим пальцем аккуратно стирает блестящую дорожку с теплой кожи. Женские пальцы в его руке дрожат. И плечи у Харриет вздрагивают. Юноше странно. Он помнит ее дикой и ярой, этакой хищницей с острым ножом. Он не знает, какой слабой она бывает. Минхо не думает, просто делает — прижимается ртом к ее сбитым костяшкам. Кожа у девчонки теплая. — Спасибо. И шелестит, благодарит. Юноша лишь трет шею свободной рукой. Что за херня такая? Все так путано. Тот мир, этот мир, и все эти эмоции. Он знает, что делает так, как считает должным. Но чувствует что-то еще. Словно ступает на верную дорогу, ту самую, что воздастся когда-то наградой. А все дело в девчонке, в новой жизни в ее животе.