Warriors

Соне всегда нравилось быть девочкой. Длинные волосы, платья да юбки, звенящие браслеты, каблуки, смех, улыбки, кокетство. Так легко, ненавязчиво, изящно. Она родилась такой, сотканной из белых нитей света, мудрой душой, юной телом. Она еще в детстве всегда привлекала взгляды мальчиков, клонила голову, смотрела несколько искристо и смущенно. Ей уготовано быть самой настоящей женщиной, что сошли со страниц романов середины двадцатого века. Ей бы шляпки с бантами носить да стучать невысокими каблуками по мостовой. Когда Соне было пять лет, то она уже изображала из себя взрослую мадам. Родители лишь головой качали. А Соня помнит. Но в жизни красота — лишь грань, степень дозволенности, оборотная сторона. Жизнь у Сони совсем иной оказалась. Лабиринт, Топка, испытания, побуревшая кровь под ногтями, расцарапанная кожа и слезы где-то глубоко в глотке. Соня плакала мало. Харриет все этому удивлялась. И даже сейчас, пройдя все трудности и испытания, оказавшись в раю, так далеко от мира, выжигаемого Вспышкой, от разложения и гнили, Соня не чувствует себя тем, кем должна быть. Она совсем не белоручка и не неженка, хотя, пожалуй, хотела бы быть таковой. Но она умеет работать, умеет отвечать за то, что делает, умеет добиваться целей. Но тяжесть обыденности давит на плечи, так, что вот-вот и можно согнуться, сломаться с хрустом пополам. Соня все еще не плачет. Она говорит Харриет, что танцует в душе, подруга закатывает глаза. Странная, о да. У Сони растрепалась коса и кожа предплечий вся красная. Девушка убирает пряди светлых волос со лба и зло фыркает. Ящик для нее не такой легкий, как казалось на первый взгляд. Соня толкает дерево бедром и выдыхает. Кофту она умудрилась себе порвать в нескольких местах, нитки вытянуть. Девушка встает, упирает руки в бока и смотрит вперед. Райское местечко, которое им для жизни подготовила та самая организация, постепенно превращается в большую деревню. Часто можно услышать мерный стук молотков, крики и команды строителей, увидеть, как носятся маленькие дети, женщины переговариваются, и от большой столовой и кухни рядом с ней валит пар. Мир, сделанный из дерева. Соня называет его так про себя. У них ведь есть только стволы да листва, и то немногое, что им дал ПОРОК. Соне почти смешно. Ведь ПОРОК действительно что-то да заготовил: теплые одеяла, какую-то домашнюю утварь, одежду — предметы первой необходимости. Сделали задел, успокоились, поставили галочку в своем плане по спасению человечества. Скоты. Все ведь все равно сводится к банальной и простой истине — каждый выживает сам. А в серой обыденности это — сложнее всего. Когда война, почти проще. Размах, идея, борьба. А вот тут, здесь и сейчас, так трудно сдвинуть дурацкий ящик, набитый всякой всячиной, просто потому, что ты — девчонка, и тебе просто напросто не хватает физических сил тягать такие тяжести. Соню это злит и раздражает, но она упорная и упертая. Харриет бы можно было позвать, все равно ведь вместе живут, но подруга занята, у нее своей работы полно. Девушка обходит сколоченные под куб доски, встает рядом с ними, приноравливается и толкает, тянет. Получается плохо, но все же получается. Соня почти сдерживает раздражение и упирается костяшками в дерево, чуть опуская подбородок, прикрывая глаза, переводя дух. — Я помогу. Это даже не вопрос, это утверждение. Соня лишь глаза поднимает, а ветер тут же путает ее светлые пряди в ресницах. Девушка быстро убирает их рукой и рассматривает юношу. Конечно, она его знает. Один из тех, кто тут почти главный. Золотая компания. У Сони отчего-то дергаются уголки губ, когда юноша просто подхватывает ящик на руки и чуть поворачивает голову. — Куда? — Туда, — взмах рукой вперед. Он идет слишком быстро, огибает людей, попадающихся на пути, Соня лишь за ним поспевает. Коса ее окончательно высвобождает волосы, и они светлым потоком льнут к спине. Лучи заходящего солнца окрашивают их в нежно-розовый оттенок. Юноша ставит ящик на землю рядом с деревянной хижиной, коих тут полно, чуть встряхивает руки и поворачивается к Соне. — Спасибо. — Не за что, — засовывает руки в карманы. — Негоже девушке такое таскать. Соня лишь жмет плечами. Юноша ерошит свои соломенные волосы, бросает на девичью фигуру взгляд и как-то неспешно уходит. Соня улыбается в кулак. Забавный он. И она знает, как его зовут. Ньют. Один из тех, кто почти правящая верхушка их маленького мирка. Умный и рассудительный. На собраниях он говорит лучше остальных, больше по делу и для людей. Соне нравится его слушать. Только вот он ее, конечно, совсем не знает. Добрый. Вот и помог. Ну и она, конечно, симпатичная. Харриет бы тут возразила. Подруга постоянно называет Соню красивой. Соня смотрит на себя в зеркало. Может так оно и есть. Но что такое красота, когда она все равно одна? Не в красоте ведь дело. Красота может сделать из тебя блестящую побрякушку, куклу и ничего более. — Знаешь, а он мне нравится, — говорит как-то Соня, когда они сидят с Харриет на траве на пригорке и смотрят, как юноши играют в футбол, носятся по импровизированному полю, пинают мяч. — Кто? — Харриет глаза косит. — Ньют. — Так дерзай. А то уведут. Соня щурится от солнца, смотрит вперед. Слышит басовитый, раскатистый смех Минхо, крики Ариса, увлеченного игрой, видит каких-то незнакомых мальчишек, и Ньюта, спокойного и сосредоточенного. Среди этой золотой компании нет только Томаса. Но должен же кто-то быть взрослым. А эти так, дети. Минхо гогочет громче всех. Соня смотрит на Ньюта. Харриет ведь права. Уведут. У маленькой общины есть свои ощутимые минусы. Когда ты живешь в колонии около двухсот человек, то это почти везение и удача найти кого-то своего сердцем и душой, не прозевать, не раскрыть глаза и вдруг обнаружить, что та девушка, в которой ты видела свою подругу, смеется с кем-то иным, а тот юноша, который так нравился, уже улыбается другой. С Харриет так не вышло. Они сдружились еще тогда, в Лабиринте, крепко-накрепко. Хотя, казалось бы, общего у них почти нет. Но с Харриет Соня ощущает себя другим человеком. Цельным, законченным, раскованным. Харриет делает ее лучше. Ньют может сделать ее собой. — Мы ведь до сих пор выживаем, — говорит через некоторое время подруга. Соня чуть поворачивает голову, смотрит на нее, а потом вновь переводит взгляд на долговязого юношу. Харриет права. Они до сих пор выживают. Только это приобрело местечковый оттенок, едва видимые очертания, опустилось до жуткой банальщины, из которой, впрочем, состоит вся жизнь. Стоит уже привыкнуть. И свое надо урывать. Соня разглядывает Ньюта, видит, как он делает пас, как что-то кричит своим друзьям. Он ведь нравится девушкам. Даже сейчас, недалеко от них с Харриет, сидит группа девчонок, переговариваются, шушукаются, на мальчишек смотрят, смеются. Ушлые, завлекающие. Соня никогда такой не была. У таких все выйдет, просто и легко. Возьмут свое, а ее, хорошую девочку, оставят в дураках. Но так оно и бывает. Соне все это не нравится. Не так быть должно. У нее нутро иное. Не наглое, не хамское, почти не современное. Девушка выдирает пучок травы из земли, в руках вертит, думает. Надо что-то делать. Надо. Развлечений в общине мало. Как-то не до этого. Дома надо всем построить, людей работой обеспечить, мир создавать. Но иногда все так устают, что душа и тело требуют отдыха. В такие вечера горит большой костер и что-то смутно напоминающее алкоголь бродит по рядам. Соня не любит шумных компаний, но всегда неизменно сидит где-то рядом, улыбается чьим-то словам, даже отвечает иногда, вертит бутыль в руке, запотевшую и заляпанную отпечатками пальцев, да держится Харриет. Почему-то в такие моменты одиночество сильнее всего. В толпе, среди людей и всеобщего веселья Соня чувствует себя обнаженной душой, латентно голой. А сегодня так вообще, кажется, дождь накрапывает. Но костер все горит, люди смеются, общаются. Соня замечает Ньюта. Рядом с ним стоит какая-то девушка. Волосы с рыжиной, глаза блестят, руки на груди сложила, так близко стоит, что-то говорит, он чуть голову к ней наклонил. Яркая девушка — так думает Соня. Она наблюдает за ними. За тем, как женские пальцы невзначай касаются мужской руки, как смеется незнакомка, заглядывая Ньюту в глаза, так откровенно кокетничает, просто и совершенно естественно. Соня кривит губы и делает большой глоток из бутылки. Вкуса не чувствует, ничего не чувствует. Ньют улыбается девушке. Действительно улыбается. Соня почти смеется. Вот и все. Не приспособлена она к простой, обыденной жизни, не умеет, не получается, чтобы ей там Харриет не говорила. А вот подруга ловкая, свое рвет. Соня находит знакомую фигуру глазами в толпе да чуть не давится самогоном — она начинает называть эту жидкость в бутылке так. Говорят, во время сухого закона в Америке это была очень распространенная штука. А Харриет льнет к Минхо. Не так, как эта рыжая девушка к Ньюту. Та знакомится, вопрошает, предлагает себя, а Харриет рядом с Минхо выглядит совсем иначе. Как что-то знакомое и родное, почти как любовница, как девушка, которую он хорошо знает. Соня раскрывает рот. А ведь между этими двоими что-то есть. Есть и все. Она видит. Она понимает. Соня не знает, откуда берется смелость. Как правило, на дне бутылки, но девушка не чувствует себя пьяной. Она появляется рядом с рыжей девицей и Ньютом в мгновение ока, улыбается незнакомке, переводит взгляд на юношу и в совершенно бессовестной, но притом очаровательной манере интересуется: — Слушай, Ньют, увидела тебя и вспомнила, — легко, беззаботно, ненароком, так, словно мимо проходила, — есть еще пара ящиков, примерно таких же тяжелых, я их не дотащу. Поможешь завтра? — Помогу, — тут же соглашается юноша. — До обеда, договорились? — Договорились, — кивает Соня, улыбается ему, улыбается девушке и уходит. Ящиков, конечно, нет. Но она найдет. Набьет каким-нибудь домашним хламом, сделает вид, что они ей действительно нужны. Соня вдруг давит смешок. Тихий, озорной, и ночной воздух врывается в глотку, заполняет ее. Соня смеется в кулак. С неба действительно падают первые капли дождя, туша костер. Рыжая незнакомка что-то говорит юноше, а Ньют на светлые локоны смотрит.