Warriors

У Бренды бесцветная жизнь. Серая и тусклая, словно все яркие краски ушли из мира. Кто-то скажет — бредни, девочка зарвалась, зажралась. Кто-то осудит и фыркнет, мол, нечего нос задирать. Кто-то поймет, но не так, как нужно, как верно, как по сердцу. И кто-то, в далекой тиши, промолчит о том, что понимает. Без лишних слов и ненужных эмоций. Просто понимает. Жизнь — как потерявшая вкус жевательная резинка. Ты жуешь ее, жуешь, катаешь во рту и почему-то никак не можешь выплюнуть. Бренда смотрит в потолок. Известка сыплется, дыры в камне, паутина по углам. Бренда морщит нос. Она не к такому привыкла. У нее дома все стены обклеены обоями бежевого цвета, под ногами ворсистый ковер и так много картин. Бренда любит картины. В этой же комнате на стенах облупившаяся краска, пожеванный временем плинтус, на стуле свалена груда одежды, на столе разобранное ружье для охоты, и книжные стеллажи покрывает слой многолетней пыли — книги в этом доме давно никто не читает. Окно раскрыто нараспашку, а весь подоконник заставлен пустыми банками из-под пива. На самом краю примостилась забитая окурками пепельница. Бренда не курит. Зато курит он. — Зачем ты это делаешь? — голос его звучит хрипло. Все еще не может отдышаться, и никотин в горло ударил. Галли всегда курит часто и много. — Что? — она поворачивает голову, криво улыбаясь одним уголком рта, — зачем сплю с тобой? — Да. — Просто так, — отзывается девушка, садясь, ощущая, как ветер пробегает по ее влажному позвоночнику. Она наклоняется вниз, шаря на полу рукой, ища свои старые, заношенные джинсы — в этом районе города не стоит щеголять своим состоянием. — Люблю разнообразие, — добавляет Бренда, вставая на ноги и продевая в петлю металлическую пуговицу. Галли переводит на нее взгляд. Сексуальная. По-звериному сексуальная, чувственная и будоражащая. Мексиканка. И одевается она неторопливо. Совершенно не спешит прикрыть грудь, и он бесстыдным взглядом впивается в ее крупные соски, венчающие два мягких полушария. Девушка вскидывает свои темные волосы, оправляя рубашку и сводя ткань на груди, пряча от жадного взгляда свою плоть. Галли лишь фыркает и снова затягивается. Бренда ныряет ногами в балетки и бросает один единственный взгляд на молодого мужчину. Ее карие глаза впиваются в его изуродованную щеку. Говорят, он был частью какой-то банды, говорят, что умеет резать глотки. Но ее это почему-то не пугает. Иногда Бренда думает, почему именно он? Она умна, красива, привлекательна, кокетлива и отлично умеет добиваться своего. Так почему именно он? Парень с посредственной работой и без ясных целей в жизни, обычный обыватель огромного мегаполиса. Она могла выбрать любого. Но выбрала Галли. И Бренда знает почему. Они ведь с Томасом ненавидят друг друга. Ее рот вновь растягивается в кривом подобии улыбки. Интересно, каково ее мужу будет узнать, что ее трахает человек, которого он почти что ненавидит? И что думает Галли, каждый раз засовывая в нее член? Наверное, получает самое настоящее моральное удовольствие. Бренда злится, чувствуя себя вдруг каким-то трофеем, не женщиной. Она уходит, не прощаясь и хлопая дверью. Бренда замужем за Томасом уже несколько лет. У них большой дом. Комнаты полны света, и их так много, что иногда она теряется в этом идеальном строении двадцать первого века. Она бродит по коридорам, поднимается на второй этаж, ищет спальню, обходя босыми ногами все эти квадратные метры. Часто ей становится тоскливо. Эта тоска приходит из ниоткуда. Стены кажутся слишком высокими, потолок — слишком далеким, а дом — бездонной дырой, высасывающей из нее жизнь и улыбки. Когда приходит Томас, мало что меняется. Пустота будто забивает все кругом. Бренда всегда целует его в губы при встрече, мягко, дежурно, он приобнимает ее за талию и даже двигает уголками рта. Они говорят, обсуждают что-то, Томас иногда жалуется на идиотов-коллег, и она сидит, забравшись с ногами на диван, и отчаянно пытается делать вид, что ей интересно. Изредка вспоминает Галли. Галли мало говорит. Он просто разворачивает ее к себе и, словно клещ, присасывается к ее рту. После поцелуев с ним у нее болят губы, а его руки нагло и откровенно гуляют по ее телу. Он груб и невежественен, неотесан и хмур, но рядом с ним пропадает это ирреальное ощущение кукольности, которое слишком часто стало ее преследовать. Ее отлаженный, идеально выверенный мир покрывается трещинами. Маленькими, едва заметными, но их так много, что купол вот-вот треснет. И не будет ничего. Ни дома, ни работы, ни мужа. А может так и надо. Она зажигает сигарету впервые в одиночестве, стоя после полуночи на балконе. Томас сидит в кабинете, чуть ссутулив плечи, и что-то печатает на ноутбуке. Она слышала стук клавиш, когда проходила мимо, и тихо прикрыла дверь, чтобы не мешать ему. Томас ведь хороший. И она его любила. Мысль останавливает движение руки — сигарета так и остается незажженной. Любила. Слово в прошедшем времени, как призрак, отголосок, фантом. Почему любила? Ведь так добивалась, так льнула, откровенно и нагло воспользовалась тем, что отношения Томаса и той девушки — как там ее звали? Тереза, кажется, — расхоладились. Тереза сделала что-то: то ли предала, то ли обманула. Один образ-воспоминание так и стоит перед глазами Бренды. Она никогда не забудет огромных, красноватых глаз на бледном, почти фарфоровом лице. Тереза была красива странной, чужеродной красотой. Когда она умерла, Томас не сказал ничего. А Бренда почувствовала укол вины. Она оказалась разлучницей в пьесе, обреченной на несчастливый финал. Но мертвая девушка уже не ответит ей ничем. — Я не умею, — Бренда чуть запрокидывает подборок, смеясь. Настоящим, искренним, неподдельным смехом. — Это просто, — говорит Галли, обхватывает ее руки своими ладонями. Кожа грубая. Руки рабочего. Девушка едва голову к нему поворачивает, желая глазами поймать сосредоточенное выражение его лица. О! Она уверенна, что его брови сдвинуты. — Прицелься и стреляй, — Бренда жмет на курок охотничьего ружья, отдача ударяет ей в грудь, заставляет вжаться в мужское тело. Она хохочет. Так долго, так громко, словно смеха ей не хватало, как воздуха. А может, так оно и есть. — Ты распугаешь всех птиц, — ворчит Галли, забирая у нее ружье. Он редко куда ее приглашает. Они ведь не играют в любовников, не наклеивают друг на друга эти социальные ярлыки, которые в обществе будто определяют твою значимость. Они так, спят друг с другом, иногда говорят, еще реже — смеются. А сегодня он ее позвал. На охоту. Или на рыбалку. Удочки-то тоже вон с собой взял, и течение реки такое мерное. Бренда долго смотрит на воду, на ее спокойную гладь. И девушку вдруг прошибает озноб. Тепла ей не хватает. Не того, что солнце дает. А настоящего, человеческого. Впервые за долгие годы Бренде хочется плакать. Так отчаянно и остро, словно потеря велика, словно не человек она более. Мир вокруг нее мнимый и пустой, лишенный лиц и людей. Одни марионетки, и она — королева марионеток. И сейчас, здесь, стоя на берегу тихой речушки рядом с чужим человеком, девушка понимает одну простую истину — она не будет счастлива. Не в том мире, который сама себе создала. Она вновь уходит, не прощаясь. И Галли провожает ее долгим, тяжелым взглядом, наблюдая, как ее высокий конский хвост мотается из стороны в сторону, когда она идет быстро и резво, как сжимаются ее плечи, словно ей зябко. Странно. Яркого солнца нет, но погода хорошая. Ее фигура исчезает за поворотом, и он опускает глаза. Она приходит смазанным серым пятном. Бледная и измученная, словно не спала несколько ночей, с опухшими глазами, белая, как холст. Она кусает нижнюю губу и садится на холодные ступени крыльца, ведущие в большой многоквартирный дом, где на самом верхнем этаже приютилась его непритязательная комнатушка. Галли протягивает ей сигарету, но Бренда качает головой. Они сидят в молчании долго. Он курит, наблюдая за прохожими. Она изучает носки своих дорогих туфель. Ей стоило надеть что-то попроще. — Я ушла от него, — у нее странный, сбитый голос. — Почему? — Галли не выказывает удивления, лишь чешет шрам на щеке да снова сует сигарету в рот. — Потому что он все еще любит ее. — Терезу? — Он тоскует. И я, живая женщина, всего лишь пустое место для него. — Она замолкает, катает язык меж зубов. — Но я заслужила. Галли косит на нее глаза. У нее волосы собраны в небрежный пучок, одинокая прядь выбилась из него, липнет к ресницам. Молодой мужчина тушит сигарету о камень ступени и кидает бычок куда-то в сторону. Бренда молчит долго. И он говорить не хочет. У них все всегда молчаливо. Но это не та тишина, что с Томасом. В этой тишине комфортно и просто, и дышится легче. В этой тишине нет лжи и притворства, масок и лицемерия. В этой тишине есть правда, та правда, которой так отчаянно и остро не хватает ее сердцу. — Ты думаешь, что я лучше? — Ты другой.