Warriors

Харриет нельзя курить. А она бы не отказалась от сигареты в зубах. Стащила бы одну из пачки Минхо. Но Харриет курить нельзя. Харриет нельзя пить. И она иногда с такой тоской наблюдает за тем, как веселятся и гуляют люди кругом. Не то, чтобы она хотела травить себя никотином и алкоголем. Просто они — лучшие антидепрессанты. А у нее, определенно, что-то сродни депрессии. Харриет сначала думает, что все дело в беременности, в этом пробивающемся животе под майками и футболками. Он еще не очень большой, но уже вполне ощутимый. Харриет боится смотреть на себя в зеркало, страшно боится всех этих изменений, которые, в сущности, абсолютно нормальны для женского тела. Раз в неделю она все-таки раздевается донага, идет по новым, совсем недавно сколоченным доскам к большому зеркалу и долго себя рассматривает. Минхо по утрам обычно нет, даже если это воскресенье. Он, как и большинство мужчин, отстраивает деревню, реализует жизнь. Уверенный в себе, сильный, волевой, с тоном командира и повадками хищника — на такого можно положиться. И взрослые женщины, уже видавшие многое на своем веку, говорят, что мальчик вот-вот станет мужчиной. Харриет думает, что он уже стал. И не потому, что она так хорошо его знает — о нет, совсем напротив, Харриет его почти не знает —, а потому что они по нелепой случайности судьбы живут вместе, и вроде как считаются парой. Харриет кривит губы. Ей не нравится это слово, это определение. Так говорят в школе юные девочки, которые так сильно и страстно хотят с кем-то встречаться. Харриет же плевать. У нее просто ребенок в животе. Его ребенок. Мальчишки по привычке зовут это местом Глэйдом. Девушка думает о том, что это — жестокая ирония. Это ведь не Лабиринт, здесь нет гриверов, нет ПОРОКа. Это все осталось за чертой. В этом мире полно света, и море так ласково бьется о берег, грозя вознести волны в самую высь. Эта картина завораживает Харриет. Она часто сидит на утесе, свесив ноги вниз, позволяя ветру ласкать свои обнаженные ступни. Харриет много думает. Иного ей и не остается. Минхо с поражающей заботливостью верного мужа отнимает у нее все предметы, тяжелее книг. Он не дает ей ничего делать в их новом доме: забирает посуду, постельное белье, еще какую-то бытовую утварь, когда она пытается себя хоть чем-то занять. Оружие он держит под замком. Специально. Он как-то сказал ей, что у нее в глазах опасная искра, жажда крови и огня. Харриет лишь хмыкнула. Она всегда была лихой девицей. Еще девочкой отец учил ее стрелять из ружья, и она сбивала все бутылки, выставленные в ряд на бревне. Те падали осколками в траву. И Минхо видит в ней это. Любой другой такая забота бы льстила, а Харриет чувствует, что руки у нее связаны, крепко-накрепко перетянуты веревкой. Она много говорит с Соней и гуляет у самого берега моря. Среди вещей, оставленных иммунам ПОРОКом, девушка находит много книг. Знакомых и незнакомых, с потрепанными переплетами и выцветшими обложками или совсем новых, еще хрустящих типографской краской. Эти книги пахнут домом, тем миром, что был до Вспышки. Харриет думает, что превращается в Соню. Она читает целыми днями, слыша, как где-то недалеко раздается стук топора, дребезжит пила, и рабочие перекликаются высокими басами. Иммуны строят свой мир, оставляя позади руины былого и старого. Харриет почти смиряется с тем, что ей ничего нельзя, душит в себе эту неуемную жажду жизни. Она носит ребенка, и она понимает, что любое неосторожное движение и действие могут ему навредить. Матерью она себя не ощущает ни на йоту. И просто старается даже не думать о том, что будет после. Страшно. Боязно. До одури. Ее жизнь превращается в какую-то сказку наоборот. И самое странное в ней — перевернутый принц. Минхо совсем не похож на героя романа. И Харриет о таком не мечтала. Она все еще не хочет быть чьей-то, не хочет быть матерью. Но принять смирение оказывается гораздо проще. Во всем виновата беременность. Она будит в женщине саму женственность и чуткость. И все эти чуждые чувства прорастают в девушке, крепко впиваются в нее корнями. Харриет рассматривает Минхо. Он же вроде как ее. Только что с этим определением делать — она совершенно не знает. Дело ведь в том, что они — чужие люди. И совершенно не стремятся стать ближе. У Харриет иногда складывается впечатление, что они боятся этого. И она, и он. Они редко говорят, мало улыбаются и вообще почти не видят друг друга. Они спят в разных постелях, стараются не нарушать покой и уединение друг друга. Минхо лишь по-прежнему относится к ней с нарочитой заботой. Но правильно, она же беременна. И это почти раздражает. Иногда в голову Харриет приходят глупые мысли. Он жует соломинку и говорит себе, что это все гормоны, что она — как бы ни отрицала этого, как бы ни ярилась — всего лишь женщина. И ни оружие, ни маты, ни умение махать кулаками и раздавать приказы этого не исправят. А теперь, когда ее так остро заставляют чувствовать свой собственный пол, она лишена того, чего хочет каждая женщина. Какая банальность. Харриет злится на себя и сминает соломинку в пальцах. Минхо ее не касается. Вообще. И ее, юную и молодую девушку, это страшно нервирует, напрягает. Словно она то ли святая, то ли прокаженная. Время от времени он впивается взглядом своих узких глаз в ее живот, смотрит так, как будто хочет то ли дотронуться, то ли что еще, глупость какую-то. Она наблюдает, как у него перекатываются желваки под кожей, как двигается кадык, как вены на руках напрягаются. Это он ПОРОК вспоминает, все то, что он сделал с ними. А ее растущий живот — это следствие, призрак из материи. Харриет часто слышит шепоток за своей спиной. Соня говорит ей не обращать внимания. Она и не обращает, но шепот разносится, становится гаже, противнее. Люди судачат. Здесь так много молодых девушек, а Минхо так хорош собой, что чуть ли ни каждая вторая мечтает проверить, что у него в штанах. Харриет знает, что от Минхо пахнет сексом, опасностью и еще почему-то песком. У него загорелая кожа, мощная шея, крепкие руки и поджарое тело. Она толком и не рассмотрела в тот раз, когда ПОРОК заставил их совокупиться, как скотов, но кое-что она все равно поняла. А еще он любит ходить по дому без рубашки. Ему жарко. И тогда — как Харриет проклинает себя за это — она следит за ним, прячась за книгой, которую ей совершенно неинтересно читать. Следит за движениями лопаток на его спине, за перекатывающимися мышцами рук, когда он наклоняется, что-то берет или передвигает в доме. У него бронзовая кожа. Вкусная, наверное, соленая, наверное. Харриет со злостью захлопывает книгу. Это гормоны, чтоб их. Гормоны. Ее раздувает как шар, все тело зудит, постоянно хочется есть, и пить, а еще хочется секса. Харриет швыряет книгу в стену. Шаги в соседней комнате замирают. К черту. А еще эти голоса. Она не подходит ему, она — мужик в юбке, даром что беременна. Он с ней из чувства долга, потому что обязан, потому что ощущает вину. Эти слова почти доводят до слез и, когда Харриет это понимает, то безотчетно и зло рвет траву на любимом косогоре. Соня гладит ее по плечам и грустно улыбается. Харриет смотрит на нее несколько секунд, а потом вдруг вспоминает, что Ньют умер. Соня теперь совсем одна. Харриет ощущает себя конченой эгоисткой. Как-то разражается сильный ливень. Тропический дождь. Вода хлещет по щекам, застилает все глаза, пропитывает одежду. Вода холодная, и Харриет начинает быстро дрожать. Небо расчерчивают белесые полосы. Тучи сгущаются над морем, клубятся, словно пауки, разбрасывающие свои тенета. Девушка стоит все на том же косогоре и наблюдает за беснованием стихии. Это прекрасно, это страшно, это так ирреально. — Харриет! — Минхо зовет ее. Она не оборачивается. — Харриет! Иди в дом! — она снова молчит. Упрямо, уперто. То ли действительно не слышит его громкого голоса, то ли не хочет замечать. — Харриет! — он вырастает перед ней. Волосы прилипли ко лбу и вискам, рубашка облепила всю грудь, и его широкие ладони сжимают ее плечи. — Пошли, — и тянет ее за собой. — Отпусти. — Цедит она сквозь зубы. — Я хочу остаться. — Харриет! — он вновь кричит, потому что порыв ветра закладывает все уши. — Это опасно! Идем. — Не надо этого! — вдруг взвивается она. Мокрые, чуть отросшие волосы бьются на ветру, тонкая кофта развевается, словно покрывало лесной ведьмы, время от времени вычерчивая округлый живот. — Не надо этого, Минхо! Ты не обязан, как я тебе и говорила. Не обязан! Оставь меня! Но он упрямо тянет ее за собой. — Да как же ты надоел! — это так зло и хаотично, что юноша не сразу и понимает. — Мы — чужие люди! Чужие! Не трогай меня! —, а он сжимает ее локоть. — Гормоны всегда такое творят с женщинами? — спрашивает он, не повышая голос, и Харриет слышит его. — Что? — Ты ведь хочешь, правда? — она хмурится. Вода хлещет по лицам обоих, обнимает их своими холодными струями. Минхо чувствует, как женский локоть скользит в его ладони. — Так с чего ты взяла, что я не смогу тебе этого дать, а? — он дергает ее на себя. Ноги девушки едут по скользкой земле, и она врезается в чужую грудь. Широкую и твердую. — Я могу, Харриет. Тебе стоило только попросить. Но строить из себя недотрогу, конечно, куда интереснее. Знаешь, передо мной уже не одну неделю трясут своими прелестями местные девки. А я не железный. Но я каждый раз вспоминаю о тебе. Так какого хера, скажи мне, ты так себя ведешь? Боишься? Я тоже. Страшно? Мне тоже. Я понятия не имею, что надо делать и как жить. Никакого! Так что кончай, Харриет, просто кончай. Мы с тобой оба в заднице. И… Харриет не глупа, и соображает хорошо. Вода ей, конечно, мешает, но Минхо определенно надо заткнуть. Она уже поняла, что они оба — несуразные дети, боящиеся собственных желаний, страшащиеся ступить на дорогу взрослой жизни, которая, увы, неизбежна. Дождевые струи заливают все глаза, и девушка поспешно прикрывает веки, когда все-таки касается его рта. Губы у него холодные и напряженные. Проходит мгновение, то мгновение, когда, кажется, слышно с каким грохотом падают капли дождя на землю у их ног. И тогда мужской рот поддается ее неумелому и несуразному напору. Она чувствует, как Минхо вибрирует от раздражения, злости, ярости и эмоций — всей этой ядовитой палитры, которая скопилась за недели их молчаливого, чужого сосуществования. — Идем, — говорит она, когда отрывается от его губ. На языке Харриет — вкус дождя и мужской слюны. И она ведет себя так странно и непривычно, словно уступает место женщине, проснувшейся в ней, пришедшей с тем осознанием, что в своем теле она более не одна. — Нам нельзя, — глухо говорит Минхо, прижимаясь к ней со спины, и Харриет чувствует напряжение в его паху своими ягодицами. — Нельзя, — повторяет он, прикасаясь губами к ее шее, влажной и холодной от дождя, когда они оказываются в собственном доме, промокшие до нитки, с обнаженными желаниями и душами, раскрытыми чему-то новому и неизведанному. — Нам надо согреться, — произносит девушка. — Нам нельзя болеть. Минхо улыбается совсем непривычно. Не криво, не насмешничает. У его улыбки незнакомое тепло, но Харриет оно определенно нравится. Они добираются до спальни. Чьей — оба не знают. Он касается ее щеки своими костяшками, она чувствует пропитанную дождем марлю, которой замотаны его ладони — от заноз и мозолей. Она расстегивает пуговицы его рубашки. Сосредоточенно, не сводя взгляда с того, что делают ее пальцы. Ткань трещит, слишком мокрая и давно заношенная. Харриет замирает, когда видит его грудь. Все эти литые мышцы. Мышцы бегуна, мышцы воина, мышцы строителя. У нее дрожат пальцы, когда она прикасается к его животу, ведет вверх, только чтобы почувствовать это непривычное жжение в ладонях. — Признайся, ты всегда хотела это сделать, — к Минхо возвращается эта самодовольная, откровенно наглая манера общения. Харриет сужает глаза, но юноша не дает ей возразить. Он склоняется и завладевает ее ртом. И его язык, его губы творят фейерверк эмоций. Его широкие, теплые ладони скользят на ее живот, задирают мокрую кофту, тянут ткань вверх, руки накрывают живот. Округлившийся, выпирающий, но не такой большой, каким он еще будет. Минхо гладит его пальцами, ласкает ладонями, заставляя девушку трепетать. Он разворачивает ее спиной к себе, прижимает плотно и тесно к своему телу, изучает губами ее шею, щекоча языком позвонки на затылке. Его руки с живота скользят вверх, опускают чашечки простого бюстгальтера и высвобождают полную грудь. У Харриет крупные соски — они темнеют черными точками в полумраке комнаты. Минхо сжимает их пальцами, играет, теребит. А она вдруг хватает его руку и направляет в самый низ, прижимает к своей промежности. — Пожалуйста… — слетает с ее губ то ли просьба, то ли мольба. Харриет давно горит, ее колотит и бьет крупная дрожь. Разгоряченная, мокрая, влажная, мягкая, терпкая. У нее мутит перед глазами от желания, и все эти неторопливые ласки сводят с ума, лишают слов на языке. Не сейчас. Не надо. Еще будет время. Она хочет, чтобы он был внутри, чтобы наполнил ее до краев, забрал всю эту пустоту, которая разрывает ее изнутри уже не одну неделю. — Пожалуйста… — повторяет она. — Ребенок… — у Минхо неуверенный голос. Она поворачивает к нему голову. Нет, не смей, не говори, что ты хотел остановиться всего лишь на ласках. — Мы аккуратно, — шепчет она, разворачиваясь к нему лицом, вставая на носочки, тянясь к губам, — пожалуйста, — тихо просит Харриет перед самым поцелуем. — Я не смогу аккуратно. Я слишком хочу. И вот оно, прорывается, та ядреная мощь, запаянная в его теле. Первобытная, жесткая, даже жестокая. В этих его одуряюще крепких руках, сжимающих ее так собственнически, что Харриет даже удивляется, как не замечала раньше, что Минхо такой. Такой мужчина. Ведь это видно в его глазах, иногда серьезных не по годам, видно в морщинах, что так часто изрезают его лоб, видно во всем его теле, и сейчас она чувствует это столь отчетливо, ощущает бедром его стоящий колом член. Черт возьми, Минхо серьезен. Он хочет ее. Хочет. И это слово взрывает что-то в ее мозгу, опьяняет. Он хочет ее такую. Невыносимую, с мальчишескими замашками, беременную, раздутую, словно воздушный шар, наполненный гелием. Ей не надо думать. Всего лишь потянуться к его губам, почувствовать под своими ладонями его крепкую шею и сделать шаг назад, потом еще один. Минхо падает на кровать, Харриет садится сверху. — Не тяжело? — тихо спрашивает она, тут же опутывая его своими руками. — Нет, — говорит он, сдирая с нее кофту и находя пальцами застежку белья, чтобы окончательно освободить ее грудь, наливающуюся и все еще блестящую от воды. Когда Минхо прикусывает ее сосок, обводит его языком, Харриет вскрикивает, выгибается и пахом трется о его бедра. Сквозь плотную ткань разношенных джинсов член утыкается ей прямо между ног. Девушка ощущает его жар, его тепло, его твердость. Она выдыхает, хватая ртом воздух, пряча лицо в сгибе мужской шеи. Юноша знает, что ей необходимо. Возня длится недолго. Две пары рук сдергивают оставшуюся одежду. Во взгляде Минхо мелькает замешательство. Харриет улыбается, когда понимает, что он не знает, как лучше ее положить и что с ней, такой беременной, вообще делать. Она уверена, что не будь жизни в ее животе, он бы распластал ее под собой, растянул, приковал ее руки к постели своими ладонями, так широко развел ее колени, что ей бы стало больно, и погрузился, тягуче медленно, столь вязко, что она закричала бы от первого движения. Вместо этого юноша держит свои горячие ладони на ее бедрах и не знает, как сделать, чтобы не причинить боли ни ей, ни ребенку. Харриет вновь толкает его на кровать, а сама садится сверху. Минхо лишь запрокидывает голову, когда она вбирает в себя его член. Стоящий колом, едва болезненно тянущий ее изнутри. Ее руки упирается в мужскую грудь, и она слабо двигает бедрами. Медленно, слишком медленно, так, что жар обдает изнутри. Минхо напрягает мышцы живота, садится, и девушка вскрикивает от неожиданности, когда он тянет ее на себя, перехватывая инициативу, даже толком не дав ей распробовать — что значит верховодить. Харриет цепляется за его влажные плечи: то ли дождь, то ли пот. Он обхватывает ее руками и совершает первое движение бедрами. Резче, чем надо, острее, чем хотелось, так ощутимо, что женское тело изгибается, а Харриет втягивает воздух с такой силой, что, кажется, вот-вот кончит, толком не начав. У беременных ведь свои причуды. Минхо крепко держит ее за бедра, мерно раскачивается, наблюдает за тем, как меняется ее лицо от каждого движения, как ее пальцы то сжимают его плечи, то ослабляют хватку, как она издает какие-то тихие, неразборчивые звуки. Минхо знает, что сейчас делает все, в первую очередь, для нее. Но болезненный узел в его паху лишь затягивается туже. Конечно, девушка долго не выдерживает. Вздрагивает в его руках, гнется, наваливается животом, и Минхо сам изгибает свою шею. Ее пальцы проходятся по его выпирающим жилам, когда он сидит, закрыв глаза, хватает ртом воздух, ощущая, как легкий зуд звоном все еще отдается в обмякшем члене. Харриет устраивает свою голову на мужском плече. Влажная, разомлевшая, мягкая, словно вата. Она ласково прикасается носом к шее, заставляя юношу повернуть голову. — Ты довольна? — Слишком быстро. Он хмыкает. — Повторим?