Warriors

У Терезы хорошая жизнь. У нее свой дом, есть работа и мужчина, которому она нужна. Терезе почти тридцать. В этом возрасте принято уже иметь детей, но ей все еще не хочется. На улице ее по-прежнему окликают девушка, и она оборачивается, смотрит через плечо. Это все фигура. Тонкая, изящная, немного угловатая, словно сохранила подростковое несовершенство. Тереза всегда завязывает волосы в высокий хвост, любит носить сандалии и ситцевые сарафаны. Она живет все там же, в том же месте, что для них приготовил ПОРОК больше десяти лет назад. Ей предлагали уехать. Не раз и не два. Туда, в отстроенные города, с которых сметают песок и пыль, в привычную цивилизацию, где дома из бетона, а не из дерева, где гудят машины, которые, как говорят, уже стали ездить по улицам. Но Тереза лишь качает головой. Вечерами Майкл — так зовут мужчину, с которым она живет — обнимает ее за плечи, заворачивает в свои руки почти привычным жестом, а она ерзает у него на груди, устраивает голову. Он заговаривает иногда о том, чтобы податься из этого поселка, как можно дальше. Он повторяет все то, что приходит издалека. Люди вымерли. Города — огромные каменные махины — стоят пустующими. Майкл вспоминает об электричестве, которое работает без перебоев, о телевизоре, компьютере, телефонах и даже видео-приставках. Мальчишкой он обожал игры. Наигрывал такое количество часов, что мать всегда ругалась, кричала так громко, что Майкл боялся — сорвет голос. В итоге мать орала не зря. Майкл носит очки. Тереза иногда стукается о них носом, когда хочет его поцеловать. Она улыбается, говорит что-то, поправляет лямку, сползающую с плеча, но отказывается покидать базовое поселение иммунов. Здесь давно нет никого из тех, кого Тереза знает. Здесь не осталось мальчишек из Глэйда, которые, несомненно, уже выросли, стали мужчинами. Самым первым ушел Минхо, последним — Джосс, парень, чье имя она узнала лишь здесь. В поселении нет и девушек из того, другого лабиринта. Дольше всех продержалась Соня. Хмурая была, странная, словно немного не в себе. Она говорила, что не хочет туда, говорила, что там все уродливо, некрасиво и неправильно, говорила — лучше не будет. Все повторится. Соня ушла два года назад, пожала плечами, дернула светлую косу и обняла Терезу на прощание. Просто так, по-дружески. Тереза же все остается. Иногда она думает, почему. Сидит на берегу моря в тонкой куртке, слушает шум прибоя и пытается понять, что ее держит. Она думает о страхе, и он, несомненно, есть. Витает в воздухе, щекочет ей нервы. Страх перед неизвестностью, перед тем миром, что лежит за поворотом. Но это чувство не столь сильно, чтобы удержать ее на месте. Она думает о том, что, возможно, просто стареет, сидит тут с выжженной, лишенной былой страсти душой. Но и это не совсем так. Она плесневеет, все больше погружаясь в рутину привычных дней, но огонь в сердце продолжает теплиться. Тереза так и не может понять все эти годы, что столь отчаянно и сильно держит ее на месте. Ее жизнь — это монотонные, сменяющие друг друга привычные вещи и дела. Она на нее не жалуется, потому что глупо, потому что надо уметь быть благодарной, потому что, в конце концов, она и так сделала слишком много эгоистичного. Одутловатое, слегка располневшее лицо Майкла давно стало привычкой, привычкой стало ходить по деревянным дорожкам от дома к дому, разбирать почту каждое утро и разносить письма. Стало привычно танцевать со шваброй, иногда позволяя напевать себе под нос. Тереза занимается всем и ничем конкретно. Она играет с детьми, возится в огороде, шьет, но это ей дается плохо. Больше всего Тереза любит запах бумаги. Этот запах несет в себе прохладу далеких земель, снега севера, полевые цветы или острый привкус соленого незнакомого моря. Электричество плохо работает, телефонов и Интернета все еще не существует, хотя они, несомненно, появятся. Технический прогресс заявит о себе совсем в скором времени. Может, Тереза боится его, того, что все снова станет как прежде, мир засияет неоновыми огнями и галогенными лампами. В этой мысли есть доля правды, на незримом кончике. Но Тереза качает головой. Она уже жила в прогрессивном мире, и не последствий этой жизни она боится. Здесь что-то другое, загадка ее души, которую она сама разгадать все еще не в силах. Тереза часто устраивается на террасе, обложившись стопками писем. Люди много стали писать. Они расходуют пасту в шариковых ручках, стачивают грифель простого карандаша, пишут и пишут тем, кто так далеко, еще дальше, чем можно себе представить. Сама Тереза писем не получает. Не от кого. Майкл склоняется, целует ее в макушку и говорит, что вся эта макулатура — такая ерунда, занялась бы чем-нибудь другим. Но Терезе нравится. Нравится читать чужие имена и фамилии, вручать конверты в сморщенные старческие руки или широкие молодые ладони. Ей нравится тяжесть бумаги, ее хруст, нравятся эти едва смазанные чернила. Она чувствует себя девочкой из прошлого. Иногда Терезе кажется, что она ждет знака, который прикажет ей жить, идти дальше, бороться, чего-то достигать, а не сидеть здесь обомшелой фигурой, слушать бормотание Майкла, который давно умер душой. Он ведь славный парень. Сейчас все ворчит не по возрасту. Но он действительно хороший. С ним спокойно, уютно, удобно. Последнее слово как-то плохо вяжется, не ложится. Будто Майкл не человек, а вещь. Тереза передергивает плечами, закусывает губу, вновь задумывается, приходя к выводу, что времени у нее слишком много, а дел, которыми его можно занять, почти нет. Майкл, конечно, так не скажет. И она вновь вздохнет, встанет на ноги, подчинится. У них ведь здесь большой поселок, где каждый — винтик в отлаженной системе. Со временем Тереза приходит к выводу, что чувствует себя пленницей. Без оков и цепей, добровольной пленницей обязательств перед окружающими людьми, заложницей прекрасного места, которая странным образом смогла потерять сама себя. Словно достижение какое-то. Тереза приходит к несколько неутешительным выводам. Она стачивает свой ум, теряет храбрость и живость, а главное — не чувствует себя женщиной. Отчасти в этом виноват Майкл, который не дает ничего, кроме целомудренных поцелуев и мягких объятий. Отчасти в этом виновата она сама, которая все еще остается здесь. Изредка, совсем-совсем изредка, в те ночи, что девушке не спится, она тихо выходит из дому, идет босыми ногами по покатому склону, чувствуя, как трава щекочет ей щиколотки. В такие моменты в небе часто светит полная Луна — она словно приветствует Терезу и в знак признательности серебрит дорожку на море. И в такие моменты, которых за все года жизни здесь скопилось не более десяти, она думает о нем. О том, другом, который ушел из базового поселения вслед за Минхо, потому что жизнь здесь стала отлаженной. Ушел вместе с другой, держась за руки, разговаривая и даже смеясь. Тереза смотрела ему вслед долго. Ночью согнулась от привычной, глухой боли, тогда отчего-то показавшейся ей острее кинжала. Он ушел и не обернулся, хотя она этого ждала. Глупая, такая глупая. Тереза не лжет себе. Она лгала многим, ему в том числе. Но себе она не лжет. Она из тех однолюбов, которые не меняют объекты своей привязанности, которые живут с мыслями о другом человеке всю жизнь. Скорее всего, Майкл чувствует что-то фальшивое в ней, неправильное и нескладное. В лунные ночи Тереза задумается о том, что просто ждет. Глупо, конечно. Он не вернется, потому что он ушел. Мир ведь большой, такой огромный, что не хватит всех рук, чтобы его объять. Тереза склоняет голову. Она не плачет, лишь грустит, иногда тоскует. Но эти чувства притупляются с годами, а она возвращается к своему привычному настоящему, к чужому мужчине в своем доме, к чужой себе. Наверное, это все же ложь самой себе. Но даже если так, то пусть. Стиль жизни, аллегория, а может метафора реальности. Ведь без всех этих цветастых эпитетов, превозносящих обыденность, Терезе будет плохо. Слишком много будет его, того, другого, родного и близкого. В тот день почта приходит как обычно. Тереза встает в восемь утра, ставит кружку горячего чая на деревянный пол террасы, кутается в белую шаль, пристраивает босые ноги на ступенях, и свежий ветер с моря колышет полы ее ночной рубашки. Она перебирает конверты рассеянным жестом, время от времени делая глоток из чашки. Ее рука замирает через несколько минут, когда на желтой и обтрепанной бумаге с сильно измятыми углами она видит свое имя. Тереза Агнес. Это первое письмо за десять лет, адресованное ей. Буквы неровные, скачущие — почерк знакомый. Тереза смотрит на письмо, вертит его в руках, отставляет кружку в сторону и одним движением пальцев рвет бумагу. Письмо тонкое — внутри лишь сложенный вдвое лист. На нем простым карандашом написано несколько строк, но эти строки — самое ценное, что когда-либо видела Тереза. Тереза, здравствуй. Я, наверное, должен сейчас написать многое. Очень многое. Но я не могу. Точнее, не знаю, как. Я помню, Тереза. Я помню все. Я не хотел вспоминать, но воспоминания пришли сами. И я помню. Помню тебя, помню ПОРОК, помню испытания. Знаешь, наверное, сейчас мне хочется тебя простить. Но я по-прежнему не могу. Я могу тебя понять, могу осознать, как больно тебе сделал, могу еще много чего, что не выразишь словами, но простить я тебя не могу. Я могу лишь попытаться. Может, это письмо — ошибка, ошибка человека, который сделал уже одну, поддался чувствам… Буквы толпятся, налезают друг на друга неровными штрихами. Кое-где слова зачеркнуты так, что невозможно разобрать, что было написано изначально. Человек, который писал это письмо, волновался. Человек, который писал это письмо, не был уверен в том, что он делает. …Бренды нет рядом со мной. Она ушла. Я один. Живу на севере. Здесь много снега, и у меня постоянно мерзнут пальцы. Отвратительное ощущение. И так глупо, что я тяну время, правда? Но ты же меня помнишь в детстве — я никогда не мог сказать то, что требуется, когда речь идет о человеческих отношениях. Я умею делать, но не говорить. Говорить умел Ньют… После этого слова к бумаге явно не прикасались несколько минут, и буквы дальше рваные, странные, косые, одна больше другой. Тереза закрывает глаза, ощущая, как ветер пытается выдрать из ее пальцев сероватый лист. Тереза помнит Ньюта. Наверное, даже слишком хорошо, чтобы не ощущать эту странную, высушенную временем, но все еще не потерянную скорбь. … ты получишь это письмо через два месяца, если не позже. Но мое желание не изменится. Приезжай, Тереза. Ко мне. И, возможно, мы сможем простить друг друга, потому что да, я тоже должен извиняться. Я ведь помню. Какая хитрая эта штука — память. Когда ты помнишь, меняется очень многое. Приезжай, Тереза, если я не прошу от тебя слишком многого.

Том.

Девушка издает странный звук: то ли всхлип меж губ, то ли смех в горле. Она прячет лицо в листе бумаги, сжимает его пальцами. Он подписался Том. Не Томас, как к нему обращались все остальные, не Томми, как насмешливо звал его лишь Ньют, а Том, как всегда звала его она одна. У Терезы вздрагивают плечи. Тереза запрокидывает голову и начинает смеяться. Легко и беспечно. Она подскакивает на ноги, забывая о стопке чужих писем и остывающем чае на деревянной террасе. Она знает, что ей делать. Знает. Она поедет. Да, Том, да.