Warriors

Я любил ее. И это я знал всегда. Такими словами не бросаются, правда? А я говорю. Мне нравится их повторять, потому что иного мне не остается. Я любил ее, как только можно любить кого-то другого, отличного от себя самого, с дурной головой и беспокойным нравом. А она была беспокойной, шаловливой, все время проказничала, иногда пугала мать до смерти. И тогда в ее глазах появлялась вина, тогда она всегда садилась рядом, брала мать за руки и повторяла тихо и едва слышно: «Мама, мамочка». А я уже тогда любил ее. С порванными джинсами, волосами, стянутыми в куцый пучок, грязью под ногтями, слишком громким смехом и мечтаниями ребенка и подростка, когда, кажется, весь чертов мир у твоих ног, когда все люди — лишь дымки и призраки, а ты один. Живешь, существуешь, дышишь. Она смеялась так, что оборачивались соседи. Слишком громко, не по-женски, но открыто, честно и искренне. Я не знаю, когда я пропал. Но сейчас я твердо уверен в одном — это произошло моментом, сразу. Это не тлело в груди, не было чем-то приходящим. Это просто накрыло колпаком. Ее глаза, ее волосы, ее очарование, ее голос, ее разговоры, ее мысли, ее слова. В пять лет мы спали в одной постели. Вроде, уже не положено. Мальчик и девочка все-таки. Но она всегда приходила. Пробиралась ночью, одергивала полог и юркала рядом со мной, жалась. Родители находили нас утром, качали головами, отец пытался ругать. Она была приемной дочерью и неродной мне сестрой. В пятнадцать лет я орал это собственной матери, когда она застукала нас целующимися на крыльце дома, прижимающимися так тесно, что я чувствовал весь жар и всю мякоть девичьего тела. От нее всегда пахло улицей и почему-то дождем. Но тогда нам было пять и до того, что обычно бывает между парнем и девушкой, мужчиной и женщиной, нам было далеко. Я помню, что ей нравилась машинки. Она постоянно таскала их у меня. А еще бионические роботы. Знаешь, были такие штуки когда-то, до всего этого. До пустынь, песка и Вспышки. Мама покупала ей куклы. В пестрых платьях, со светлыми и темными волосами, игрушечных голубоглазых модниц, но она вертела головой, закусывала губу и тащила мой ярко-красный грузовик. Я вел себя не по-мужски, я вел себя по-детски. Орал, топал, вырывал у нее из рук. Это ведь была моя игрушка, пусть она мне и сводная сестра. И вообще, она была девчонкой. Понимаешь? Маленький мальчик уверен, что девчонкам не нравятся машинки. Но больше всего она любила конструктор. Это было презабавное зрелище. Маленькая, с каштановыми волосами, падающими ей на лицо, с этими девчачьими пальцами, она сидела на ковре в гостиной, сгорбившись над мелкими металлическими деталями, крутила и вертела их, рассматривала, что-то сооружала. Я не скажу, что у нее был талант. Скорее нет, чем да. Но у нее было рвение, была усидчивость и какое-то ненормальное желание создать что-то свое. В такие моменты мне нравилось наблюдать за ней. Уже тогда, ребенком, я понимал, что она дорога по-особому. Я не мог облечь это в точные и правильные слова, не мог назвать свои чувства. Я просто чувствовал, как чувствуют окружающий мир дети. И годы спустя я понял, что уже тогда был влюблен. А когда она смотрела на меня, поднимала свою большую голову, улыбалась улыбкой шатающихся молочных зубов, морщила нос, мне казалось, что нет меня счастливее в тот миг. О да, я романтик. Всегда им был. Наверное, это все-таки хорошо. В мире ведь должно быть счастье, как считаешь? А потом была школа. Мы ходили в один класс. Я был долговязым и нескладным и не особо нравился девочкам. Не знаю, нравлюсь ли я им сейчас. Но я знаю одно — ей я нравился всегда. Она же нравилась многим: что мальчишкам, что девчонкам. Живая, искристая, смешливая, смекалистая, бойкая, умная, сообразительная, непосредственная, веселая — я могу подобрать массу эпитетов, но их не хватит, чтобы в полной мере охарактеризовать ее, девушку, которую я любил, мою сводную сестру. Мы, как и большинство детей, ненавидели уроки. Она рисовала на парте, я не отлипал от сенсорного экрана телефона. Но чаще всего мы переписывались. Она слала бесконечные ряды смайликов ради забавы, и каждый раз мой телефон вздрагивал, вибрировал о парту, чем вызывал недовольство учителя. К слову, мистер Перкинс был невыносимым мужчиной. Тогда я считал, что он ненавидит детей. Так же думаю и сейчас, но к этим мыслям добавились иные — он боялся нас, мы пугали его своей неуемной энергией юности, этой молодецкой безбашенностью, которую он давно потерял, а может — никогда и не имел. Он был тучным и полным — пуговицы клетчатой рубашки плохо сходились на его животе, он часто протирал лоб платком и теребил усы пальцами, подкручивал их на гусарский манер. Нам казалось это забавным. Мы смеялись, шутили над ним, иногда, наверное, слишком жестоко. Ей он не нравился в особенности. Она называла его жирным, пряталась за моей спиной, сидя на задней парте, и строчила мне сообщения. Мой телефон каждый раз вздрагивал, мистер Перкинс смотрел на меня, а телефон снова вздрагивал, и снова. Так продолжалось до тех пор, пока я не додумался отключить вибрацию. Однажды, мы положили ему на стул кнопки, которые порвали брюки — они разошлись огромным швом, демонстрируя синие, все в катышках трусы. Класс хохотал как ненормальный. А мистер Перкинс выскочил из кабинета, красный, униженный и пылающий ненавистью. Она смеялась за моей спиной громче всех. Я не знаю, зачем я тебе это рассказываю. Может, потому что хочу показать, что она не была идеальной. Она была такой же, как и все, но особенной для меня. Она умела дружить с теми, с кем хотела, ее раздражали люди, иногда она была жестокой, не гнушалась насмешек. Но мы ведь все такие. В ней было много и прекрасного. Эти мысли, слова, речи, этот взгляд и тихий смех, когда никто не слышит. Иногда мне казалось, что она хочет быть хуже, чем есть. Когда мы стали подростками, я начал понимать, что ее неродство с нами — мной, моими отцом и матерью, — ест ее. Она считала себя прокаженной, ненужной, нежеланной. Она никогда не говорила мне об этом и, честно говоря, меня это уязвляло. Я хотел быть эгоистом. Я хотел быть тем, кто знает о ней все. Хотя, в сущности, мы оба не знали ничего: ни о мире, ни друг о друге, ни даже о себе. Все старшие классы она казалась мне раненой, какой-то сбитой внутри, словно где-то там сломался механизм. Я все думал, что же происходит. Почему все так. Почему я чувствую, как мы отдаляемся, как теряем детскую связь, как обрастаем сухими формальностями, как становимся никем. Сейчас я нашел определение всему этому, верное слово, а тогда — не смог, вернее, не захотел. Мы взрослели. Но мы еще не знали, что самый страшный урок жизни и судьбы ждет нас впереди. Ты подумал, что я говорю о Вспышке и испытаниях ПОРОКа? Нет. Это было страшно, это было бесчеловечно, это отняло ее у меня. Но это не было так жестоко, как-то, о чем я тебе расскажу. Но подожди, дослушай, история еще не полна. Взросление мне не нравилось. Мир оставался таким же, а я менялся. Ни беззаботности, ни сияющих глаз, ни проказ в школе. И она. Холодная, чужая, не моя. Последнее жалило хуже яда. Она должна быть моей. Она всегда была моей. И я не хотел, чтобы это менялось. Да, я был эгоистичным подростком, повторюсь, друг, повторюсь. Но мой эгоизм меня спас. И ее спас. Она любила кутить. Не потому, что нравилась вся эта музыка, громкие крики, шумные компании и море алкоголя. Ей нравился бунт. Не знаю, что бы случилось тогда, если бы меня не было рядом. Она бы отдалась этому… Как же его звали? Не помню. Помню лишь смутную фигуру и белесые глаза. Был местным красавчиком, а по сути — пустышкой, никем и ничем. Он ей не нравился. Он просто был тем, кто хотел поставить галочку напротив имени очередной девчонки. Банальное желание, банальные развлечения. Не думаю, что он был изобретательным и оригинальным, наверное, он даже об этом не задумывался. Я помню, что был рядом, что хватал ее за руку, что сжимал пальцы так, что в ее глазах мелькала боль. И когда она потом орала на меня, кричала, что я все испортил, что я хренов мудак, что я просто скотина. О! Я наслушался о себе таких нелестных выражений. Было больно и обидно. Я же человек. А еще она, такая ярая и разгоряченная, вызывала в пятнадцатилетнем мне вполне определенные желания. Я повторил про себя, что она моя сводная сестра. И зацепился за слово. Сводная. И мне этого хватило. Еще никогда поцелуи не были такими сладкими, такими дурманящими. Я точно знаю, что никогда более не желал так женщину, как в тот миг, пусть мне было всего пятнадцать, пусть сейчас я постарел на целую жизнь, как и ты, как и все мы, хотя цифры в паспорте нам скажут об ином. Но тогда — это была феерия, настоящий взрыв. Я целовал ее так долго, что заболели губы, так крепко, что стало больно дышать. Тогда-то мать и открыла дверь, тогда-то взглянула на нас и оторопела. Мама кричала, я кричал в ответ, а она смотрела сияющими глазами. Смотрела и улыбалась. А дальше ты знаешь. Вспышка, ПОРОК, лабиринт, ее смерть. Я до сих пор чувствую на ладонях ее теплую кровь. Она была склизкой и мокрой. Я измазал в ней все лицо. Я плакал, потому что знал, что потерял то единственное, что мне было дорого. Ее. — А знаешь, что самое плохое во всей этой истории? — спрашивает Арис, давя затылком на стену в четырехугольной комнате с окном под самым потолком. Томас мотает головой, лишь внимательно слушает, — она была моей сестрой. Не сводной, нет, — юноша усмехается, как-то горько и зло, — родной. Она была дочерью моего отца и моей матери. Просто в младенчестве они отдали ее в приют, думали, что не смогут прокормить двоих детей, действовали из благих побуждений. Они забрали ее обратно, когда ей было три, когда отец встал на ноги и стал зарабатывать. Они рассказали нам со слезами на глазах об этом, когда отдавали ПОРОКу. Они ведь верили в лекарство. Они думали, что их дети совершат что-то великое. Нет, — Арис качает головой, — мы не великие. Мы просто те, кто выжили. Мои отец и мать дважды ошиблись из благих побуждений. Дважды. Ты спросишь: почему они не открыли правду раньше? И я спросил. Они сказали, что им было стыдно. Стыд, совесть, а в итоге все пришло к этому. Я тогда сидел и думал лишь об одном. Я люблю свою родную сестру, я хочу свою родную сестру, я ее так желаю, что все внутри сводит. Вот так вот, — он бьет раскрытой ладонью по колену. — Наверное, хорошо, что Рейчел умерла. Иначе бы я не сдержался. А Томас сидит, Томас молчит. За окно брезжит рассвет. Томас думает. У каждого из них есть своя история. Как хорошо, что он не знает собственную.