Warriors

На городской набережной до сих пор пахнет песком, сланцем и выжженной землей, иногда — дохлыми крысами, которые заползают ночами в строительные контейнеры и, несмотря на все свое звериное проворство, не успевают вылезти из железной коробки вовремя. Соня привыкла к этому запаху. Он преследует ее практически весь световой день, начиная с раннего утра, когда она, кутаясь в куртку, бредет по пока еще не отстроенной набережной, все рабочие часы, когда окна распахнуты, и жаркий воздух наполняет помещение. Кондиционеры работают плохо, а, зачастую, и вовсе отключаются. От моря исходит пар, который проникает во все близстоящие здания, и к пяти часам вечера, как правило, затылок мокрый, а между лопаток собираются капли пота. Соня бредет домой после семи, когда привычная дневная жара спадает, когда море перестает давиться песком, грязное, словно болото, прокисшее, как молоко. В таком совершенно не хочется мочить ноги. Но девушка иногда застывает на его берегу, на кладке камней, которые будут то ли тротуаром, то ли частью перил. Соня часто становится спиной к воде, смотрит на город. Некогда пышущий жизнью Бостон в заливе Массачусетс на севере Штатов похож на копающегося в земле червя, разлагающегося и гниющего, но все еще пытающегося жить. Большая часть города по-прежнему завалена песком, но рядом с морем можно жить. Иногда приходится носить карантинные маски, потому что пар, поднимающийся от воды, отличается большим содержанием углекислого газа. Соня мало в этом разбирается. Просто знает, что это вредно. Поэтому в ее сумке всегда есть маска и аптечка, набитая лекарствами. Девушка живет здесь уже лет пять, ходит на работу каждый день, здоровается с рабочими, бывает, шутит и смеется, а потом на восемь часов обкладывается бумагами, счетами и приказами. Люди неисправимы. Соне иногда так кажется, когда она отвлекается на мгновение, выпивает минеральной воды из бутылки, вертится на стуле, глядит в окно и не видит ничего кроме гор песка, ядовитой воды, железной техники и ярко-оранжевых роб. Человечество довели до края, до коллапса, а оно все равно занимается бумагами, возделывает камень и не уважает природу. И зачем такой мир? Соня иногда вспоминает первое поселение, зеленое, лучистое, с большими огородами и садами, с деревянными домиками, с простой жизнью. Никаких цифр, никакого гудения старого компьютера, знающего лишь несколько функций, никакого дребезжания принтера, который печатает лишь с третьего раза. Соня работает в большой строительной компании, восставшей из пепла после Вспышки. Хотелось бы знать, откуда у руководства деньги, что на заработную плату сотрудникам, что на обеспечение рабочего процесса необходимыми материалом и инструментами. Но девушка не вдается в такие подробности. Незачем. У Сони скучная, обыденная жизнь. Слишком много песка и так мало знакомых людей. Хотя, может, оно и к лучшему. Каждое знакомое лицо напоминало бы ей о нем, мертвом, хладном и неживом. Но рутина угнетает, навевает тоску. Ей пишет письма Харриет, потому что Интернета все еще нет. Она пишет длинные истории каллиграфическим почерком, и Соня иногда читает их на работе. Харриет рассказывает о Минхо, об их жизни на севере, говорит о Томасе и Терезе, которые — брови Сони ползут вверх — поженились. Простил все-таки. Эти письма наполнены жизнью и эмоциями. Соня улыбается, когда читает их, любовно гладит пальцами бумагу. Она уезжает из Бостона на следующий год, когда город начинает давить на нее, нависать Дамокловым мечом разочарования и пресноты. Соня пишет Харриет, говорит, что возвращается к истокам, едет в их самое первое поселение на разухабистом грузовике с попутчиком по имени Джим. Джиму сорок, он глух на одно ухо и ходит с золотым зубом, травит байки всю дорогу. Соня прикрывает нос шарфом, смотрит вдаль. Они добираются через две недели. За это время девушка привыкает жить на колесах, питаться похлебкой с костра, спать в неудобных позах и слушать гнусавый голос Джима. Соня соскакивает на землю, хлопает дверью. Странно, но первое поселение пустует. Джим косится на нее. А она оглядывается. Большая площадь поросла травой, в огородах и садах много сорняков, деревья разрослись густо, а деревянные домишки утонули в листве. Почему никто не остался здесь? Почему бросили все это? Зачем дерево и солнце променяли на камень и песок? Люди неисправимы, предсказуемы, слишком мелочны и алчны. Соня морщится. — Точно хочешь остаться здесь? — спрашивает Джим, засовывая в рот папиросу. — Да, — кивает она, — спасибо. — Деньги, красавица. Соня расплачивается, и Джим укатывает, оставляя ее с одним чемоданом, хранящим в своих недрах скудное количество вещей. Девушка поселяется в доме, в котором они жили вместе с Харриет: сметает листья и траву с крыльца и ступеней, убирает паутину с окон, скрепит ставнями, проветривает комнаты, ступая босыми ногами, одетая в короткие шорты и завязанную под грудью рубаху, с волосами, стянутыми в пучок, с болтающимися светлыми прядями. Соня пританцовывает, напевает себе под нос песню из прошлого, оживляет дом своим присутствием. Вечером она узнает, что в деревне живет одна пожилая пара. Их зовут мистер и миссис Бутман. Они рады юной соседке, а Соня рада хоть какому-то обществу. Так и проводит она свои дни. Много гуляет, начинает возиться в огороде, восстанавливать его, купается в чистом море, слушает рассказы миссис Бутман о молодости, о времени до Вспышки, с благодарностью принимает книги для чтения от мистера Бутмана. Соня живет почти в идеалистическом мире, а там, за его пределами, струшивают песок города-монстры, огромные каменные махины, ворочаются, тянутся к жизни, сосут ее из приезжих. В доме четы Бутман есть радио, передающее с помехами. Говорят, смогли починить какие-то радиовышки, не сметенные катастрофой. По этому радио иногда проскальзывают новости о том, сколько тон песка выгребли, насколько ядовит воздух в той или иной части страны, где можно возделывать землю и как скоро они смогут вернуться к привычной жизни. Соня думает: зачем все это? Мир не меняется, люди по-прежнему желают жить в каменных джунглях на сетевом адреналине, информационной игле и электрических таблетках. Соне такая жизнь не нужна. Иногда ей кажется, что это просто тоска. Так ведь бывает. Жизнь становится бесцветной и безвкусной. Но толку тосковать по умершим? Его нет, а она есть. Минхо приезжает через год. Просто переступает порог ее дома, заставляя девушку удивленно обернуться, приоткрыть рот в немом изумлении. Он ухмыляется, она улыбается. Он так стискивает ее в объятиях, что кости трещат, отрывает от пола, по-братски кружит. Она поднимает глаза и смотрит на него. Все такой же. Ничуть не изменился. — Где Харриет? — и за мужское плечо заглядывает, подругу выискивает. — Дома осталась. Она меня одного отправила. Там работа, Соня. Она не может ее бросить. А я как раз уволился. Она сказала мне, чтобы я за тобой присмотрел. — Она всегда обо мне чересчур пеклась. Минхо живет у нее месяц, помогает с тем, с чем сама девушка справиться не в состоянии: вроде качающихся в петлях дверей, проломленных досок в полу, торчащих гвоздей. Он нравится чете Бутманов, часто шутит и хохмит, ерничает. Они с Минхо много говорят. А ведь раньше Соня об этом и подумать не могла. По правде, ее, достаточно тихую, спокойную, иногда застенчивую, он пугал своей бешеной энергией и буйным нравом. Ньют ее подначивал каждый раз, она возмущенно закатывала глаза. А теперь Минхо не кажется таким страшным. Время прошло, года пролетели, да его и Харриет любит, а для Сони это много значит. Они сидят вечерами, говорят о былом. Она рассказывает много о том, что помнит из детства о мире. Просто так. Минхо вроде бы интересно, но иногда девушка думает, что он скучает. Она же безыскусная, она не может завлечь цветистыми речами и занимательными историями. Она невыразимо скучна и до тошноты обыденна. И Соня это знает. Минхо глядит на нее, рассматривает тонкую фигуру и склоненную голову, искривленную линию рта. Соня красива и, наверное, сама уже забыла, насколько. У нее до сих пор белоснежные волосы и едва тронутая солнцем кожа, огромные глаза и аристократическое изящество в движениях. Если бы Минхо умел пышно говорить, он бы напомнил ей, как она очаровательна. Просто так, по-братски, по-дружески, чуть по-мужски, чтобы она совсем не загнулась и не зачахла в этом мире, который продолжает жить по старым законам, который стремится к тому, что его разрушило. — Знаешь, я всегда был уверен в том, что Ньюту нравятся редкие и особенные девушки. Соня смотрит на Минхо, Соня выдыхает. Они не говорят о лабиринте, о Топке, о ПОРОКе, о всем том, через что им пришлось пройти. Они даже о друзьях стараются говорить аккуратно. Минхо подтверждает, что Томас счастлив, что даже он сам уже не испытывает привычного раздражения к Терезе, он говорит, что единственное, что беспокоит Харриет — это она, Соня. Минхо коряво изъясняется, заминается иногда, но девушка его понимает. И когда он вспоминает Ньюта, в груди что-то щелкает. Весь остальной вечер девушка проводит, бродя вокруг дома, спускаясь к морю и поднимаясь обратно. Минхо ее не трогает. Она иногда слышит стук молотка, маты сквозь зубы, снова чертыханье и снова стук. Ньют — это былое, тлен и пепел ее мыслей и чувств. Он мертв, как мертвы ее родители, как мертва большая часть населения планеты Земля. Он не существует. Он никто и ничто. Соня твердит это себе, чтобы не зависнуть на мгновение, не поддаться жжению, набухающему в груди, всем этим осадочным чувствам, которые не притупились с годами, лишь залегли на самое дно. Пусть Минхо едет домой, пусть. С ним она слишком много помнит, так живо себе воображает, как вот-вот появится Ньют, положит свою ладонь на плечо друга, усмехнется по-доброму, а затем посмотрит на нее. Рано утром Соня греет ладони о горячую чашку кофе, стоя у окна с растрепанными после сна волосами, давя бедром о подоконник. Минхо появляется из соседней комнаты, перекидывает рюкзак через плечо. — Уезжаешь? — Да. Она лишь кивает и снова смотрит в окно. — Соня? Оборачивается. — М? — Я хочу тебе кое-что отдать. Ее это удивляет. Она не получала подарков давно, а поздравительные письма на день рождения от Харриет приходили, как правило, с опозданием на несколько дней, а то и недель. Минхо смотрит на нее, зовет подойти одними глазами. Девушка ставит кружку на крашеное дерево подоконника, приближается. — Вытяни руку, — и голос такой уверенный, что вызывает улыбку на ее лице цвета слоновой кости, с правильными, почти аристократическими чертами. Соня подчиняется. Мужские пальцы обнимают ее запястье, надевают на девичью руку тонкий тканевой ободок и отпускают. Соня смотрит на подарок в легком замешательстве. Тряпичный браслет красного цвета, затертый, заношенный и еще пахнущий своим прежним владельцем. Материя — лен — приятна на ощупь. Соня хмурится, моргает и вдруг узнает. Она издает тихий сдавленный звук, подносит подарок к носу, чувствует запах, запах давно мертвого человека — Ньют носил этот браслет всю жизнь, сколько она помнит и знает. — От… Откуда он у тебя? — давясь словами, ощущая, как влажнеют глаза. Держаться столько лет и удариться в дешевую сентиментальность от одной памятной вещи. — Он его потерял на аэростате, когда мы садились около Денвера. Я хотел вернуть, но не успел. Соня кивает, тянет носом воздух, моргает так часто. Минхо рассматривает ее въедливым взглядом, проверяющим, ищущим фальшь. Он недоверчив, несмотря на то, что знает ее давно. Просто это Минхо. Но Соня не лжет, не играет и не притворяется. — Оставь его себе. Она лишь кивает, боится открыть рот, потому что, кажется, вот-вот разрыдается. Минхо целует ее в лоб, обнимает на прощание. У нее слабые руки и странная дрожь всей фигуры. Минхо уходит размашистым шагом. Соня плачет, осев на пол. Она давится слезами, потому что былое потревожили, потому что рану вскрыли. А она не сильная, она слабая, задавленная добровольным одиночеством, собственным отшельничеством и отрешенностью от мира. Она вертит браслет на своем запястье. Интересно, как много лет ей потребуется, чтобы пережить? И сможет ли она вообще переболеть? Может, Ньют — ее всегда? Всего одно воспоминание, и она уже сгибается пополам. Она слишком верная. Не может отпустить и забыть. Соня поддевает ткань пальцами, смотрит на квадрат неба в окне — единственное, что видно ей с деревянного пола. А надо ли забывать? Соня закрывает глаза, запрокидывает голову, ощущая, как кончики волос щекочут ей поясницу, волочатся по доскам. Нет, она не забудет. Она будет помнить, хранить и жить в этом правильном мире, а иные пусть строят свой. С камнями, железом, Интернетом и душой на продажу. Ей нет там места. Она — девочка из прошлого. В прошлом ее сердце.