Warriors

Соня ждет Ньюта, зажав пальцами новенький томик шведского детектива. Она рассеянным взглядом скользит по страницам, перескакивает со строки на строку, не видит очертания печатных букв на серой бумаге и, в конце концов, сдается, захлопывает книгу, даже не потрудившись заложить закладкой, закусывает палец и замирает, отрешенно глядя в окно. Она замечает знакомую долговязую фигуру издалека. Ньют идет не спеша, запускает пятерню в волосы, подбрасывает в воздух телефон. Соня едва улыбается. Грустно, но улыбается. Ноготь большого пальца весь сгрызен и, когда юноша взлетает по ступенькам, звонит в дверь, девушка отмирает едва, дергается, на мгновение застывает в кресле, перекладывает книгу на край стола и идет открывать. Он улыбается ей, широко и тепло. Она едва двигает уголками губ. Ньют захлопывает за собой дверь, привычным движением склоняется, легко и быстро целуя ее, всего лишь прикасаясь ртом ко рту. По-дежурному. В голове сидит такая мысль. А раньше она всегда радовалась этому приветствию, улыбалась так, что лучились глаза. Ньют смотрит на нее, Соня отводит взгляд. Она пока еще не поняла, не придумала, как лучше начать. Девушка вздыхает, рассеянным жестом приглашает его в комнату, а сама идет на кухню греметь посудой. Соня возится дольше обычного, замирает у раковины, пока из открытого крана вовсю бежит вода. Соня повторяет — глупость, головой мотает. Ей не хочется верить тому, что она знает, тому, что боится спросить у Ньюта, который сейчас раскинулся на диване в зале, всенепременно положив ноги на журнальный стол. Но она должна. Должна, потому что если это правда, то она не согласна играть ту роль, что ей отведена. Просто не согласна. Это неприятно, больно, постыдно, даже противно. Она не осуждает, если все так. Но за себя обидно до ужаса. Всегда обидно быть ширмой, куклой, деревяшкой. Когда Соня приходит в комнату, она не приносит чай — забывает. И внимательный Ньют смотрит на нее вкрадчиво. Она не улыбается ему, не говорит с ним, книга без закладки лежит на самом краю журнального столика, и в девичьих глазах — странное чувство. Словно, ее тревожит что-то, трогает в самом сердце, и это что-то — болезненно. — Соня? — он спускает ноги на пол, чуть подается вперед, локтями давя на колени, и глядит на нее своими вкрадчивыми глазами. Не смотрит так. Не смотри. — Это правда? — тихо спрашивает она, пальцами скребя по собственным оголенным бедрам, задевая край джинсовых шорт, - то, что о вас с Томасом говорят? — выдает девушка на одном дыхании. — Я не осуждаю. Что ты! — и деланно смеется. — Ты можешь быть с тем, с кем хочешь, и заниматься тем, что тебе по душе. Просто я не хочу быть прикрытием. Если все так, то найди другую девушку. Ньют не сразу понимает о чем речь, а когда приходит осознание, он лишь сужает глаза, и зрачки темнеют, наливаются чернотой. Паленые эмоции. Они почти не свойственны этому юноше. Он сидит, переваривает все, что Соня ему сказала, склоняет голову, тихо — но она все равно слышит — чертыхается сквозь зубы. У нее трещат нервы. Девушка подскакивает стрелой, быстро проходит мимо, оставляя за спиной чужие ссутуленные плечи и нахмуренный лоб. Она взбегает по ступеням на второй этаж, тихо шмыгает в свою комнату и прижимается лопатками к двери. Пусть уходит. И только тогда она спустится вниз. Она не хочет его видеть. И знать. Она ведь всегда считала Томаса и Ньюта друзьями, да даже братьями. У них крепкое рукопожатие, улыбки без слов, где каждый видит отражение себя, это человеческое понимание на запредельном уровне. Она никогда не чувствовала ничего иного. Или просто не хотела замечать. Ньют часто говорил о Томасе. Чаще, чем она о Харриет. Ей и в голову не приходило, что здесь могло крыться что-то иное. Она ведь маленькая дурочка, наивная влюбленная девочка, как ей говорит иногда подруга. И да, она наивная, да, она влюбленная. Эти девицы все шептали, смеялись, пальцами в нее тыкали, а она окаменела. Быть фасадом — противно и тошно. Она не осуждает. Просто не смеет. Это же Ньют. Но играть вторые роли — на это она не согласна, хотя бы потому, что уважает себя, хотя бы потому, что никогда не сможет с ним дружить. Соня трет щеки. Ну вот. Расплакалась. Не стоило. Девушка смотрит на себя в зеркало. Глаза покраснели. Она моргает. Часто-часто. Ну оказался самый идеальный парень в ее жизни геем и что теперь? Это ведь не конец света. Мужчин на свете много, мужчин интересных, взрослых, обеспеченных и, наверняка, близких ей, родственных. Ньют ей близок. Так близок. Душой, сердцем, телом. Всем. Дверь открывается с характерным щелчком замка. Клац. Соня едва успевает повернуться, как Ньют хлопает деревом о дерево. Она смотрит на него, искренне недоумевая, совсем не понимая, почему он не ушел. Стоит, смотрит, прямо, в упор. И весь какой-то странный. Злой. Он злой. Вот в чем дело. И эти глаза, и сжатые кулаки, и непогрешимая, даже пугающая решительность во взгляде. Девушка не понимает как, но он оказывается близко. Так близко, что она по привычке задирает голову. — Дура, — отчаянно шипит он, — такая дура. Веришь всяким россказням, а не мне. Я и Томми… — он головой качает, смеется. — Да он мне как брат, девочка. — И руку протягивает к ее лицу. — Ты ошибаешься, Соня. Сильно ошибаешься. И сейчас я тебе это докажу. Вот так вот просто. Раз и в ее комнате. Раз и совсем рядом, что у нее, конечно же, подгибаются колени. От его близости так всегда. И от этих ласковых глаз, где сейчас ярость клубится темными пятнами. Соня хочет открыть рот, сказать что-то. Может, то, что она не согласна. А может, то, что действительно дура. Ньют ей не дает. Ньют прижимается к ее рту в жестком, требовательном поцелуе. И она вздрагивает. Он всегда целовался не так. Нежнее, мягче, аккуратнее, ласковее. Он никогда так не брал, не предъявлял свои права, не мял ее губы, не прикусывал до крови. Она аж вскрикивает, пальцы ко рту подносит, с удивлением глядя, как расползается алое пятно на белой коже. У него в глазах — сама напросилась. И снова этот рот. Жаркий, влажный, и да, мужской. Такой мужской, что у нее тени перед глазами. Это ладони его на ее плечах, пальцы по коже, руки сжимают. Заставляют ее вздрогнуть, чуть привстать на носочки, потянуться вперед. И тогда юноша подхватывает ее под бедра, сажает на комод, заставляя ноги развести, лопатками в зеркало вжаться, затылком и оголенной кожей ощутить холод стекла. И целовать ее, целовать. Чтобы выкинула все эти дурные мысли из головы, чтобы не верила больше зависти людской. Томас бы хохотал. Ньюта это взбесило. Тереза бы иронично выгнула бровь. Соня поверила. Ну что за дурочка? Маленькая, тонкая, хрупкая, женственная дурочка. А вроде умная, вроде так рассуждает, так говорит, вроде мудрости не лишена. Влюбленные женщины сродни идиоткам. И пора бы это запомнить. — Ты меня обидела, Соня, — на ухо ее, рукой по спине, пальцами через майку позвонки считая, заставляя тело прогибаться, учащенно дышать. — Своим неверием. — А она лишь может рот открыть, губы припухшие, выгнуться так, чутко реагируя на каждую ласку, отзываясь, словно струнный инструмент. — Боже, какая ты глупая, девочка, — и ладонями ее лицо, пальцами путаясь в волосах, и снова целуя. Ньют выдавливает металлическую пуговицу шорт, и Соня поднимает глаза. Его взгляд хитрит и искрит. Она издает сдавленный звук, тянется к нему всем телом, разомлевшим и разгоряченным. Она красивая, такая красивая, и беззащитная, искренняя и все еще не верящая. Это зависть — людской порок. Он ведь знает. Он никогда не считал себя тем, кто будет интересен всем этим девицам, которые вешались, что на Минхо, что на Томаса. Но Ньют слывет понимающим, и это подкупает больше мужественности, храбрости и смелости. Хотя и трусости в нем нет. Он чуткий, легко угадывает настроение и желания, такой теплый, такой емкий, что хочется уткнуться в его грудь носом, зарыться всем лицом, и просто так дышать. Соня — единственная, кому он это позволяет. Потому что она – та, кто знает его настоящего. Знает, что он бывает раздражителен и зол, иногда нетерпим, знает, как он способен яриться. И только она одна его успокаивает. Так как она могла подумать об ином? Девчонка. А ведь было однажды, в самом начале, когда его так привлекали ее огромные глаза и звонкий смех, а она была без ума от него самого и стеснялась, краснела, потому что не была той, кто верно и правильно умеет вести себя с противоположным полом. Раскрепощенности не хватало. Потом это состояние внутри пришло, потом Соня много говорила. И кое-что Ньют помнит хорошо. Как она с сомнением качала головой, даже субтильным его называла и не верила в то, что он легко поднимет ее. Он не ставил ее на землю около пятнадцати минут. Она извивалась как змея, верещала, хохотала, и он бесцеремонно шлепнул ее по ягодице. Соня зарделась. Как рдеет сейчас, покрывается этим цветом разгоряченной кожи. Она должна ему верить. Всегда. Во всем. У Ньюта узкие, длинные пальцы, и девушка задыхается, судорожно хватает ртом воздух, когда они давят на самый низ, путаются в темных волосках на лобке, скользят и исследуют. Она так широко распахивает глаза, и юноша наслаждается ее капитуляцией, полным подчинением, бешеным стуком сердца в грудной клетке, высокой шеей и мягкими очертаниями груди. Он вжимается в нее, заставляя приоткрыть рот, и каскад светлых волос оставляет мазок на его плече. Он находит ее губы. Дрожащие, мягкие, такие родные. Девочка. Любимая и драгоценная девочка. Это бьется в его горле, во рту, когда Ньют ставит мокрый след на подбородке, ниже, по шее, фигурным ключицам, и пальцем там внизу двигая, вызывая тихие, аккуратные стоны. Он сжимает свободной рукой грудь, сдавливает сквозь ткань, ощущая, как твердеет сосок, как вздрагивают женские бедра, как снова гнется девушка перед ним. И он лишь видит отражение собственных темных глаз в зеркале комода. Ньют хотел лишь проучить, показать, что желает ее, что любит ее. Но Ньют понимает, что увлекается. Он с едва слышным хлюпаньем вынимает палец, облизывает его, тщательно обсасывая языком. Соня точно давится воздухом, глядит и глядит, безвольная, безропотная, подчиненная ему одному. Юноша расстегивает рубашку, оголяет грудь. Он знает, что у него субтильные плечи и тонкие руки, знает, что он худой и совсем не похож на идеального парня. Но Соне это и не надо. Она тянется к нему, оставляет поцелуй на сильно выпирающем кадыке, ищет его губы, и Ньют склоняется снова. Он хотел быть грубым и жестким, но не может. Не может, когда она такая теплая, сладкая, а главное — доверчивая. Улыбается мякотью, хитро смотрит. Целовать ее — это такое правильное и верное, это как сам пульс в висках. Прижимать к себе, заключать в кольцо рук, крепко обвивать талию, чтобы ощущать жар женского тела, и то, как встает член, твердеющий, наливающийся кровью. Ньют хотел остановиться раньше. Но, определенно, не выйдет. — Сними, — выдыхает он. Она улыбается. Ну что, глупая, поверила? Теперь поверила? Он улыбается ей в ответ, и глаза его тут же вниз смотрят, на мягкую ровную белую кожу, красивую округлую грудь и растревоженные редкими прикосновениями соски. Ньют любит прелюдии. Особенно ему нравится смотреть, как на каждое касание отзывается она. То, с каким трепетом Соня принимает каждую его ласку, может заставить кончить тут же. Но сейчас он не способен медлить. Ему лишь хочется прижаться к ней, кожей ощутить кожу, телом — тело. Юноша сдергивает с женских ног шорты, берется за свою ширинку, выпускает наружу член. Соня поднимает голову, находит родные глаза, и когда Ньют погружается в нее одним вязким толчком, то может лишь вытянуть шею, прогнуться. Ее ладони на его лопатках — рубашка щекочет костяшки. Она крепко обнимает его ногами, и Ньют начинает двигаться, вбиваться в ее тело в едином ритме, качать тазом и чувствовать это единение мужчины и женщины. Комод под ними вздрагивает, она бьется спиной о зеркало, прижимается теснее, пока не чувствует лишь его одного. Ни дерево, ни стекло, только чужую кожу, чужое тело и горячий, словно кипяток, жар внутри, тугой и скрученный. Его ладони мягко сжимают ее грудь, скользят вниз, крепко держат бедра, пока их соитие становится напряженнее, теснее и мокрее. Пот, слюна и смазка. И еще эта откровенность в глазах. Соня никогда не думала, что будет гнуться так в объятиях мужчины, вскрикивать, стонать и широко раскрываться, не стесняясь ни наготы, ни этих бешеных ощущений, ни прямых чувств. Но она уверена — так только с ним. Так больше ни с кем не будет. Ньют прижимается к ней всем телом, дрожит, дышит в висок, надсадно, глухо, и, кажется, не может пошевелиться. Она оставляет мягкий и очень тихий поцелуй на его плече, пытается голову поднять, но его подбородок давит сверху. — Ньют… Она старается выпутаться и, кажется, слышит смех, клокочущий в глотке. — Думаю, нам с Томасом надо тебя дразнить. А потом я буду доказывать тебе, как ты не права. Она корчит рожу его плечу, ударяет кулаком по руке. Он не отстраняется. Соня чувствует горячее дыхание, а затем и губы на своей светлой макушке. — Не верь никому, глупая моя. Не верь зависти.