Warriors

Том. Тишина. Густая, вязкая, свинцовая, такая тяжелая. Том. Нет его. В ее мире не остается никого и ничего. Лишь выбор, лишь доля. Тереза закрывает глаза, жмурится до искрящих пятен и цветных всполохов, пляшущих вразнобой. Она знает, что виновата, что это все она, она и только она. Но ведь так хочется, чтобы он понял. Как сердце болит, как душа плачет, чтобы если не простил, то проникся. Это ведь Том. Ее Том. Том, вместе с которым она смеялась еще ребенком, которому улыбалась, с которым так много говорила. Она чувствовала его, ощущала, жила и дышала, сама не понимая, как постепенно один человек обретает колоссальный смысл, как становится чем-то большим в ее обездоленном и одиноком мирке. Может, она плохая, такая паскудная, что просто тварь. Может, все так. Но почему, Том? Почему? Почему ты первый стал предавать? Она все думает: что это? Ее выбор, или ПОРОК, или ее память и мать в той памяти, или все же он и эта Бренда? Может, она благой целью маскирует зависть и женскую боль? И эту пустоту внутри, полость вместо сердца. Терезе хочется рыдать. Зажмуриться и выть. И тогда, и сейчас. Всегда. Она — девочка, пропитанная горечью и пеплом, золой посыпанная. Для нее не было жизни в том мире, нет и в этом. Ее снедает отчаянное желание ощутить его руку в своей руке, эти грубоватые пальцы. Просто чтобы стало чуть легче, чуть проще. Ждать, просить, умолять и безотчетно беспокоиться. У нее сердце так бьется, когда они сбегают из комплекса ПОРОКа, стучит набатом в груди. Ее трясет и лихорадит, и пугает, сломать пытается. Выжженная девочка с большими глазами. Она чувствует себя шавкой, которая давно не знала ласки. Все думает — каленая, сталью перешитая, с дырами залатанными. Все думает — смелая, отчаянная, безрассудная. И Ньют считает, что она за себя постоять может. Но теперь Тереза никто и ничто. Поступок — это поступок. Он несет последствия, с которыми, порой, кто-то не в силах справиться. И она, кажется, вот-вот и не переживет. Только скажи, пожалуйста, ну скажи, не уходи, не оставляй, не заставляй быть этой странной девчонкой. Просто развернись, не будь так холоден, столь чужд. Ты ведь мой, мой, только мой. А он улыбается ей. Смотрит и улыбается. И фигурку Чака дарит. Бренде этой. И она улыбается ему в ответ, привстает на локте, голову поворачивает. Они говорят так тихо, сияют этим светом на двоих. Тереза чувствует, как в груди растет дыра, плюется кровью и червоточиной. Это слишком. В жизни до — лишь мать, безымянный отец и нет друзей. В жизни после – он. И его одного хватало. Всегда хватало. Но теперь и он исчезает. Мать забирает вирус, его — другая девушка, чуть веселее, чуть проще, чуть оптимистичнее. Это больно. Это так больно. Тереза не хочет плакать, но как-то так получается. Щеки сами становятся мокрыми и солеными. Она ведь волнуется и изводится, даже Ньюта пару раз за руку хватает, все у Хорхе спрашивает: выживут ли они — Томас и Бренда, знает ли эта девчонка, что делать и куда идти. Тереза не думает ни о чем другом. Только об этом. Отстраненной ходит, задумчивой. Он — это ее мир. Такая уж у нее судьба — свое счастье искать в тех, кто уходит, остаются лишь тенями и призраками. Словно рок, фатум, фаталити. Тереза говорит себе, что не будет плакать. Опять. В который раз. Что она жалкая, мусор под ногами, что нет никаких сил грести в одиночку, биться о борт прогнившего корабля. Том. У нее глаза светятся, сияют, когда она вновь видит его. Этого юношу, так возмужавшего, такого отчаянного, уверенного в себе, что губы ее сами улыбаются. И тогда впервые ей хочется поцеловать его, прижаться ртом ко рту, смешать дыхание. Потому что он заменяет все. Ее бьет дрожь. Как так? Как же так? Где сталь? Где броня? Где железо? Лишь имя мужское с губ. И за что? Просто за что? Тереза не лукавит. Она знает, что делает, понимает и осознает, что это финал. Но когда тебя бросают, теряют в закоулках памяти и жизни, это хуже и острее. Возможно, она недолюбленная, возможно, все это было слишком, возможно, детство ее было паршивое, и мать так рано умерла. Да, пусть она ищет себе оправдание, но и он должен, просто обязан. Она слишком сложная? О да, знает. Бренда ведь банальнее, но ярче, острее. А у нее — океан сплина в глазах, море едкой, кислотной боли. Том, ты прости, ты прости, что так. А он все холодеет, не замечает. И она вновь выживает одна, теряется в себе, в своих ощущениях и страхах, в этой привычной боли одиночества и гонения. Она прокаженная, меченая, клейменная, где-то малодушная и несносная. Но она знает, в чем так одурительно хороша, даже во вред себе, своим чувствам, собственной жизни. Она ведь любит его. Все в нем: начиная с порывистых решений и заканчивая сомнениями. Она бы сказала, да смелости нет. Только пойми, только пойми. Она любит так самоотверженно, так отчаянно, что на все готова. Ради него. Не ради ПОРОКа. В голове — вакуум. Томас улыбается Бренде, и это бьет наотмашь по щеке. Кажется, Тереза ломается с тихим хрустом, с гулом в висках, с кровью из прокушенной губы. Она шепчет в рацию координаты, говорит и говорит. И требует лишь одно — не трогайте их. Всех и каждого. А главное — не трогайте его. Ни в коем случае не трогайте его! Она шипит и клянется, что разрешит делать с собой все, что угодно. Тестировать, испытывать, даже бить и насиловать, хоть жизнь выкачивать, пустить в расходный материал, под нож сама ляжет. Только его не трогайте. Пусть он будет жив. Пусть поймет ее. Просто не трогайте, не трогайте. И пальцами так отчаянно пластмассу сжимает, понимает, что глаза влажнеют. Когда Томас находит ее на утесе, девушка не хочет поворачиваться к нему лицом. Так трудно с эмоциями справиться, что бьются под самым горлом, режут и кусают все внутри. А он просто хочет развернуться и уйти. Бросить. Она знает, что чувствует обиду маленькой девочки, одинокого ребенка. И у звезд спрашивает: почему все так? Она такая, а и он такой. — Том… И он останавливается. Да, просто будь, просто существуй, просто рядом. Этого хватит, чтобы не подохнуть. Она вроде как сильная, она вроде как справиться может. И кости острыми углами торчат. Слабая, слабая, такая слабая. Это все подсознание, нутро. Его ведь не обманешь. У нее губы трясутся, когда она говорит о матери, усмехается криво и болезненно, и да, тогда это происходит. Впрочем, как всегда. Одна волна, такое понимание в глазах, эта отдача. А ей необходимо его тело, его глаза, его руки, он сам. Она — зависимая от него, непростая девочка в сложном мире. Просто будь, Том. Пожалуйста. Тереза знает, что времени мало. И знает, что боится сама. Его реакции, его отторжения и неприятия ее неуклюжей просьбы и оголенных чувств. Она обнажается, как нерв. Душой и думами. Она так много хочет и совсем не знает, на что имеет права. Ей не быть с ним, потому что шепоток глубоко внутри знает, что Томас никогда не одобрит ее выбор. Поэтому когда Тереза смотрит на юношу, подняв голову, задирая ее, вглядывается в его глаза, она знает, что это единственный шанс хоть как-то выразить все эти бешено бьющие эмоции за грудиной. Больше возможности не будет. Скоро все вот-вот рухнет. Он широко раскрывает глаза от удивления, когда она все-таки делает это: приподнимается на носочках и прижимается ртом ко рту. Сначала его губы холодны, а тело недвижно, но проходит секунда, другая, и ее Том оживает. Он отвечает с порывистостью и горячностью юности, с теплыми ладонями на ее щеках, со всеми этими чувствами, которые он никогда — боже! никогда! — не будет испытывать к Бренде. Тереза ошибается. И он чувствует соль на ее губах, и то, как вздрагивает вся девичья фигура. Томас лишь едва отстраняется, а воздух уже наполняет гул двигателей вертолетов, треск вертушки, разрезающей воздух. И его глаза. Хуже пощечины, хуже всей боли. Том, прости… И смотреть, просить, умолять, ощущать горечь на языке, этот кислый противный вкус. И взгляды Минхо и Ньюта, и безразличие Томаса. Она умирает для него вместе со своим решением, отчаянным выбором лучшей жизни. Но она так и остается потерянной, одинокой и брошенной. Ей хочется орать его имя, драть глотку этими звуками. Но это ничего не даст. И лишь жмуриться, глотать немые слезы и пытаться жить дальше. У нее ведь получится. У нее ведь получится?