Любовь это...

Таймлайн — Пастырь добрый Написано, в первую очередь, для Мурки))) — Любовь это… — усмешка на губах Райзе растянулась шире… — как тебе сказать… Курт поднял голову и прислушался к разговору старших сослуживцев, довольно странному, нужно признаться, если брать в расчет место и смутное, неспокойное время. Потрошитель не пойман, дети продолжают пропадать, о любви ли сейчас думать? Выдавшийся короткий отдых Гессе предпочел провести в тысячный раз перебирая в голове факты, анализируя, пытаясь отыскать ту самую нить, что выведет его, нет, их всех, на верный след. И вдруг «любовь». — Да так и скажи, — без особого любопытства фыркнул Ланц, которого Райзе зацепил невзначай, или же намеренно, Курт не слышал что было сказано ранее, но без труда догадался о том, что могло вызвать столь странный вопрос. — Развей мои сомнения, дружище, ты же не пылаешь к каждой девке, к которой забираешься под юбку истинной любовью. Или, может, я чего-то не понимаю? Райзе насупился, но промолчал, растеряв ухмылку. После едкого и острого замечания Хоффмайера, по поводу того, что следователь второго ранга мог, идя на поводу у своей, по истине легендарной похоти, в легкую притащить в Друденхаус вражеского соглядатого, Густав не спешил огрызаться. Упрек был справедлив. Однако концентрировать внимание на собственной промашке, как и на весьма щекотливой теме, Райзе не собирался. — Иди ты… Сам-то, видать в святые метишь? Ланц, все так же без улыбки пожал худыми плечами. Курт задержал взгляд на его уставшем, почти изможденном лице — дело о Потрошителе вытянуло из инквизиторов почти все соки, но при этом не желало двигаться с мертвой точки. Метил ли Ланц в святые или же просто для него любовь была лишь одна, с тревогой ожидающая мужа дома, он так и не признался, зато поймав на себе взгляд Гессе, бесцветно произнес: — А ты что думаешь, Абориген? Курт вздрогнул и поспешно отвел взгляд. Обсуждать тему любви было также неприятно и болезненно, как свою паническую боязнь огня. И дело было даже не в том, что единственная женщина которую он, как ему казалось, любил больше жизни, не оправдав доверия и надежд, с его, Курта, подачи отправилась на костер. То было ужасно, но вины за содеянное, за честное исполнение своего долга, Гессе не чувствовал. Пугало другое — Курт сомневался в том, что ему вообще дана такая способность — любить. А признаваться в подобном перед сослуживцами было… — Негоже задавать ему подобного вопроса, — подал голос сидящий поодаль, уткнувшийся в замусоленную книжку, Бруно. Он оторвался от чтения и покосился на Курта, а после бросил в сторону Ланца полный гнева взгляд: — Прошло еще слишком мало времени… Курт подавил кривую, скорее нервную ухмылку. Забота подопечного трогала, но Хофффмайер, знающий его лучше любого другого в этом городе, ошибался наравне со всеми остальными. В душе майстера инквизитора второй категории не было даже сожаления об преданной страшной смерти женщине. Теперь Курт ощущал лишь собственную ущербность и нечто отдаленно напоминающее зависть, когда глядел на Бруно. Злую зависть. Тот, не таскался по шлюхам, подобно своим университетским приятелям не пускал слюни на городских девок, а глупо и раздражающе хранил верность умершей три года назад жене. «Дурак — хотелось крикнуть в его сторону Курту, — ты умеешь любить — так люби! К чему этот добровольный и ненужный целибат? Твоей покойной жене он уж точно не нужен!» Но вместо этого молчал, как сейчас, терпеливо вынося сочувственные взгляды. Хотя… может довольно уже? — Для меня, любовь — это… — произнес Гессе с вызовом, глядя сначала на Бруно, а после переводя взгляд на Ланца и опустившего глаза Райзе, — моя работа. Иной привязанности я не имею и не стремлюсь иметь. Вам это понятно?