Мое счастье цвета кровавых фиалок

Темнота – это покой. Пусть в ней и холодно, пусто. Но покой – это легкость. Поэтому не страшно падать вниз. Совсем не страшно. Вокруг крепость изо льда, острыми скалами, выросшая из мглы под моими ногами. Я смотрю на этот лед и вижу холодные, мертвые глаза цвета пламени на его поверхности. В них нет ничего. Покой, холод, недвижность пустоты. Вакуум. Эти глаза, когда-то были топленого шоколада, были такими же горячими и насыщенными. Но излишняя сладость в них мешала трезво глядеть на мир вне их тела, да и внутрь заглянуть мешала, пеленой застилая взор. Теперь я вижу. Ясно и четко, а главное без излишних эмоций. Совсем не нужных мне эмоций. Мое отражение – прекрасная омега с острыми, безжалостными глазами альфы. Она спала, долго прячась за тусклой оберткой беты, хныкавшего о своей горькой судьбинушке, скрывающего свою настоящую сущность и плясавшего под правила внешнего мира. Зачем? Когда можно подчинить и уничтожить. Взять и отдаться, отвергнуть и принять. Решать можешь только ты. А не бездарные сценаристы, никчемно режиссирующие твою жизнь. Цепкий взгляд замечает фигуры изо льда позади арктической крепости: красивые, далекие и чужие. Они кажутся смутно знакомыми. Окружают скалы по всему периметру, их всего тринадцать. Девушки, взрослые мужчины, дети и шесть парней. Кто они? Хотя, это не имеет значения, они чужие, раз находятся за крепостью. Они – никто. Во тьме вспыхивает бледным светом маленький цветок, непохожий не на один, что доводилось мне видеть. Белые лепестки, искрящиеся потусторонним огнем, еще собраны в бутон, в ожидании своего часа. В этот миг один лепесточек отделяется от своих братьев, знаменуя начало цветения. Осталось недолго ждать. Из пустоты повеяло сухим, пустынным ветром, принесшим за собой незнакомые, бессвязные голоса. Слышите меня… Я поморщился, этот голос нарушал мой покой. Мальчику плохо… Я раздраженно зарычал. Вон отсюда! Где он был?... Что с ним? У него началась течка… Ребра переломаны, сотрясение мозга…обширные гематомы…повреждение легких… Со всех сторон раздавались эти голоса. Раздражали, разрушали мой покой. Вон! Пошли вон! Тсу-кун! Тсу-кун! Что с тобой?... Я замер. Этот голос… Такой знакомый, такой родной… Тсу-кун! Мальчик мой… Ледяная крепость стала расплываться, исчезать, растворяясь в тумане вместе со скульптурами и цветком. Я не хочу уходить. Здесь так спокойно, нет боли… Открой глаза, сынок, прошу тебя… Мама. Я не могу остаться. Она ждет меня. Закрываю глаза, исчезая из этой реальности, чтобы перенестись туда, где меня ждет мама. Мой самый важный человек. Даже здесь я не могу вынести ее слез и криков… ≈≈*≈≈ Открыть глаза оказалась трудно, практически, до болезненного невозможно. Да, больно. Я почувствовал боль, едва стал приходить в сознание. Она пропитала каждую жилку моего тела, каждый нерв. Отбивая ритм муки с каждым ударом сердца. Глоток воздуха вызвал новую волну боли и судорожный кашель. Вслед за болью пришла способность слышать. Рядом со мной кто-то закопошился, испуганно ойкая. Первой моей эмоцией был страх, тело дрожало испытывая первобытный ужас перед существом, что оказалось так близко ко мне. Я успокоился, лишь ощутив запах корицы, а голос, раздавшийся в следующую секунду, развеял последние сомнения: ― Сыночек, родненький мой, что с тобой?! Доктор! Доктор!!! Я поморщился, с неимоверным трудом открывая глаза, будто на каждом веке лежали мешки с цементом. Яркий свет поначалу не давал мне сфокусировать взгляд, но постепенно я стал различать очертания комнаты, в которой нахожусь, и, конечно же, маму. Ее измученное, мертвенно-бледное лицо с темными кругами под горящими, безумными глазами, растрепанные волосы, мятую одежду и дрожащие, уставшие руки. Эта ужасная картина окончательно привела меня в сознание. Что происходит? Почему в больнице? И почему мне так трудно дышать? ― Тсу-кун! ― едва мама подлетела к моей постели, в которой я лежал пластом и не мог пошевелиться, потому что в тот же миг стонал от нестерпимой, выворачивающей нутро боли, в палату влетел незнакомый мне бета с соломенного цвета волосами, собранными в высокий хвост. Белый халат ясно говорил о профессиональной принадлежности мужчины, хотя и не вязался стереотипный образ с недельной щетиной, шеей, обвешанной цепочками, и ковбойскими сапогами. ― Вы наконец-то соизволили проснуться, Дечимо, ― выдал этот типчик, смотря на меня снисходительным взором. Взгляд, которым я его наградил, заставил доктора убрать с лица мерзкую, профессиональную улыбочку. Я снова закашлялся и только сейчас понял, что на лице у меня находиться кислородная маска. ― Я сейчас сниму кислородную маску, посмотрим, сможете ли вы самостоятельно дышать. ― Тсу-кун, ― мама судорожно мяла руки, глядя на меня испуганными глазами. ― Вот так, Дечимо, ― бета снял маску, бросая пытливый взгляд. ― Как себя чувствуете? Без маски было лучше. В ту же секунду я вздохнул, наполняя легкие живительным кислородом, правда, от радости удерживала ноющая боль в груди. ― Как… кхм-кхм… ― Вот, выпейте, ― мужчина предложил мне стакан воды, что стоял на тумбочке рядом с койкой. Он приподнял мою голову рукой и приложил стакан к губам. Я жадно пил, едва ли не давясь этой живительной влагой. Каждый глоток будто давал энергию каждой клетке моего истерзанного, высохшего, пылавшего тела. ― Что ощущаете теперь? Этот тип жутко меня раздражал, каждое мгновенье, что он находился рядом, я хотел вцепиться ему в горло. ― Будто я дворняга, которую переехал поезд, ― едко ответил я. Мужчина усмехнулся, смотря на меня более внимательным взглядом. Мама вздрогнула, подходя к моей постели. Я – идиот. ― Сносно, ― поправился я, холодно глядя на доктора. ― Но хотелось бы знать, что со мной и как я сюда попал. И кто Вы собственно такой? Вы ведь не работаете в этой больнице? ― Слухи о вашей интуиции не были преувеличены, ― довольно отозвался мужчина. ― Меня зовут Нагато Кенджи, я работаю здесь со вчерашнего дня. Сейчас это не имеет значения, куда более важно то, что Вы не помните, что случилось с Вами. ― Тсу-кун, ― мама взяла меня за руку, обжигая жаром своих ладоней. Либо у нее жар, либо я мертвецки холоден. ― Мама, со мной все нормально, не беспокойся, ― мягко попросил я, слабо сжимая ее пальцы. Доктор хмыкнул, с интересом меня разглядывая. Серьезно, этот тип меня уже конкретно бесит. ― Вы из мафии, я так понимаю, раз в курсе того, кем меня считают, ― сухо высказался я. ― Да. Я – друг Реборна, ― кивнул Нагато. ― Но давайте, все же, поговорим о Вас. ― Тсу-кун, ― тихо позвала мама. ― Что последнее ты помнишь? Ты должен был пойти на прием к Кагами-сану… ― Отличный специалист, ― одобрительно добавил бета, вынимая из недр своего халата планшет. Все знакомые Реборна, видимо не из этой Галактики. Серьезно. Что со мной случилось? Кагами-сан. Я помню, что должен был прийти на прием. И я пришел, поел шоколад, попил чай и узнал, что скоро у меня начнется течка… Я вздрогнул, ощущая, как сердце останавливается в груди. Внутри стало холодно, ледяной пустотой заволокло душу, возвращая все воспоминания из небытия. Помню. Гокудера в больнице. Помню. Боль отторжения. Помню. Хибари-сана. Помню течку и унижение, похоть и боль. Помню. Его ненависть. Помню. Осколки и ложь. Помню. Никчемная, никому ненужная, уродливая омега. Помню… «Нет, ты даже не травоядное, ты - отброс, мусор! Еще и течешь, как последняя сука! Не показывайся мне больше на глаза, тварь, иначе убью. Лучше было бы, если бы ты здесь сдох.» Холодная недвижность пустоты. Обволакивающая тьма. Я – никто. Они – никто. Я – мусор. Они – лживые осколки. Я – безликая омега. Они – дым, иллюзия. Кто я? Кто они? Мне все равно. ― На меня напали какие-то альфы, ― равнодушно сообщил я. ― У меня началась течка, и я вонял, как дерьмо из канализации. Вы ведь в курсе, что я – дефектная омега? ― Тсу-кун! ― возмущенно воскликнула мама, сжимая мою руку. ― Не говори о себе так! ― Почему? ― безразлично поинтересовался я. ― Ведь это правда. ― Я знаю о том, что Ваш запах вызывает у альф агрессию, ― сканируя меня взглядом, ответил Нагато. ― Вас нашла женщина и своевременно сообщила в скорую помощь. Пролежи Вы еще день в той подворотне, не выжили бы. Вы находились в реанимации шесть дней. Скажу, что поражен Вашими восстановительными способностями, вчера Вы вышли из комы. ― Это ведь не обычная палата? ― Вы в специальном блоке. Когда Вас привезли в больницу, некоторые больные учинили дебош… ― Думаю, об этом не стоит говорить, ― сухо прервала его мама. ― Да, Вы правы, ― выдал этот тип, смущенно поправляя на носу очки. ― Как сейчас себя чувствуете, Дечимо? Что болит? Может… ― Для начала не называйте меня «Дечимо», ― холодно оборвал его я. ― Течка закончилась, как я ощущаю. Так что все хорошо. ― Тсу-кун, ― мама грустно улыбнулась, погладив меня по голове. ― Не ври. Ее тепло растопляло лед, сковывающий все мое нутро и чувства, заморозивший мои сосуды, мышцы и кости. Эта ледяная смерть поселилась в моей душе надежно, но в то же время она оставляла за стеклянной стеной боль, разрывающую меня на части. Нет. Если признаю, что хочу согреться – умру. Мне не нужно сочувствие и принятие не нужно. Меня питает чувство любви к маме, и этого вполне достаточно. Мне не нужны слезы, забота, беспокойство. Все ведь хорошо. Чувствую, как мое тело трясет от полученных травм, жуткая слабость охватывает существо. ― Мне лучше, мама. Мне не больно. ― Перестаньте выпендриваться, мне нужно знать Ваше состояние, чтобы грамотно лечить, ― возмутился Нагато. ― Доктор, ― рассерженно сказала мама. Я устал от этих глупостей. Надоели все. ― Без Вас обойдусь, доктор-сан, ― я закрыл глаза, позволяя тьме затянуть меня в свои обезболивающие объятия. ― Мне не больно… ≈≈*≈≈ В следующие свое пробуждение я заметил посторонний и совершенно не нужный в интерьере этой больничной палаты объект. На стуле, скукожившись в три погибели, сидел Гокудера Хаято. Я поморщился. Может это новый кошмар моего подсознания? Стоило мне зашевелиться, как этот тип тут же вскинул голову и уставился на меня покрасневшими, горящими глазами. Видок у него был, мягко говоря, паршивым. Видимо он несколько дней не спал, бледный, осунувшийся, с темными кругами под глазами, одежда растрепана и местами зияет подпалинами. Очевидно, он снова что-то взрывал. ― Джудайме, ― дрожащим голосом сказало это существо, шаря по мне полубезумным взглядом. Какое разочарование! Это не сон. Меньше всего я хотел бы сейчас видеть и слышать его. Удивительно, но я ничего не чувствовал, кроме скуки и усталости. ― Джудайме! ― парень подлетел ко мне, хватая за руку. ― Как Вы себя чувствуете? ― Не кричи, ― холодно оборвал его я, выдирая свою руку из клешни итальянца. ― Отлично себя чувствую, а ты? Гокудера растерялся, смотря на меня потерянным взглядом: ― Плохо, Джудайме. ― Что так? ― безразлично поинтересовался, стараясь сесть, так как от лежания у меня затекли все мышцы. Тупая ноющая боль тут же пропитала тело, но я, стиснув зубы, пытался не обращать внимания на нее. Блондин тут же спохватился, собираясь мне помочь. ― Не надо, я в состоянии сам о себе позаботиться, ― твердо пресек все его альтруистические намерения. ― Где моя мама? ― Реборн-сан отправил Нану-сан домой, чтобы она отдохнула, ― пояснил он, пряча глаза. ― Сам же Реборн-сан говорит с Вашим лечащим врачом. ― Ясно. Это хорошо, что мама дома, ― кивнул я. ― Я и так доставил ей слишком много проблем, как и всегда впрочем. А ты зачем здесь? Не надо дежурить у моей постели, уж если я не сдох в той подворотне, то и здесь не помру. Гокудера упал на колени, низко склонив голову и надрывно бормоча: ― Это я виноват! Я виноват! Простите меня, Джудайме! ― За что? ― За то, как повел себя! За то, что оскорбил Вас своим недостойным поведением! За то, что… не защитил Вас, ― хрипло исповедовался итальянец. ― Встань, Гокудера, ― сухо сказал я, окидывая его усталым взглядом. ― Хватит ломать комедию. Я не ожидал от тебя иной реакции, и она была естественной. Я – действительно мерзкая омега. Тут уж ничего не изменишь. Гокудера поднял на меня полные отчаяния глаза. ― А насчет защиты, так я в ней не нуждаюсь. Если меня избили, это лично мое дело. Не твое, не кого-либо другого, ― твердо заявил я. ― Встань! Хватит падать передо мной на колени, меня это раздражает! Бледный, как смерть, он поспешил выполнить мой приказ. ― Джудайме… ― Я не хочу больше слышать это обращение, ― холодно сказал я. ― Тебе не за что извиняться. ― Вы не отвратительны, ― хрипло возразил он. ― Вы – мой друг, мне все равно какого Вы пола! Это ничего не меняет! Вы были и остаетесь для меня самым лучшим, прекрасным и дорогим человеком! Каждую минуту, что Вы были без сознания я с ума сходил, будто умирал, ― из глаз Хаято потекли слезы. ― Накажите меня, за то, что сделал Вам больно, но не прогоняйте, прошу Вас! ― Прекрати, Хаято, ― тихо велел я. ― Я устал. Ты хоть понимаешь, какой я? Мой запах альф в бешенство приводит. Ты ведь чуешь его? Он отвратителен, я знаю. Тебя наверняка накачали какими-нибудь лекарствами, чтобы не задушил меня во сне. И ты хочешь быть подле меня? ― Я справлюсь, я… ― Хаято утер слезы и посмотрел на меня серьезным взглядом. ― Я не предам Вас. Я буду Вашим альфой, если пожелаете. Я вздрогнул. Как просто он это говорит. Потому что считает, что я не смогу отказаться? Или же думает, что это в порядке вещей, одна из обязанностей Правой Руки Дечимо Вонголы? ― Пожалуй, я откажусь, ― бесцветным голосом сказал я. ― Не надо меня жалеть, Хаято. Я закрыл глаза, опускаясь на подушки. ― Уходи. Я хочу поспать. ― Джудайме… Я не откликнулся, поэтому Гокудере ничего не оставалось, как покинуть палату. А мне удалить из раны в душе один из лживых осколков.