Красным по белому

      Они успели общими усилиями раздеть Матвея и залезть глубже на кровать, когда дверь позади еле слышно хлопнула. Глеб оцепенел, быстро глянув в сторону выхода, а шеф просто замер. Боялся развернуться, словно, как в детстве, был невидим для чудовища под кроватью, пока не пошевелится.        — Кто это? — тихо спросил Матвей. Глеб еще секунду смотрел на дверь, а потом помотал головой. Неизвестно.       Должно быть, кто-то услышал грохот от упавшей на пол коробки, и пошел проверить, все ли в порядке. Зинаида часто мучилась бессонницей, а для Арсения такие вылазки были частью работы.        — Черт, — Матвей нахмурился, стиснул зубы и отстранился, усевшись на край кровати. — Что же я творю.        — Ничего противозаконного, — ответил со своего места Глеб. Он тяжело дышал, но постепенно восстанавливал контроль над собой: вдохи становились редкими, а голос — спокойным. — В Древней Греции…        — Какая к черту разница, что там было, — яростно прошептал Матвей. — В современной Греции страшная безработица, ужасный сервис в отелях и колоссальный внешний долг. Не самая мудрая страна, чтоб ставить в пример.       Глеб, казалось, проглотил эту тираду, но через минуту молчания выдал:        — Ладно, как вам Япония? — он сел за спину Матвею и обнял, обхватив за плечи. — Отличная инфраструктура, стабильная экономика, тонны патентов?        — И что с Японией? — заинтересовался шеф, машинально перехватив пальцы, которые его держали.        — Да то же, что и с Грецией, — фыркнул Глеб. — Какая к черту разница? Я уеду через месяц, и за алиментами спустя два года не явлюсь. Так почему бы нет?       Матвей смотрел на плотно закрытую дверь и прикидывал, кто же мог зайти к ним в такое время. Да и зачем? Понятно, что коробка упала, но чего же из-за пустяка нарушать чужое спокойствие? Мысль не давала покоя — он почти не слышал Глеба, только перебирал его пальцы своими.        — Двадцать девять дней, — спокойно продолжал парень, словно они все еще сидели в клубе друг напротив друга, разделенные деревянным столом и кружками с травяным чаем. — Я бы за это все отдал, только вы же ничего не возьмете. У меня ваша фотография есть, нашел в газете сто лет назад, вы с тех пор не изменились совершенно. Я думал, когда увижу вас позавчера, вы будете толстым, ворчливым и страшным, и меня отпустит. Но вы даже не подумали растолстеть и потерять половину зубов. Так что все это на вашей совести, — Глеб подтянулся к шее Матвея и коснулся губами кожи. Глубокий вдох — губы растянулись в довольной улыбке.        — На моей совести, — эхом повторил шеф. — На моей совести и так уже достаточно.       Он встал с кровати, схватил свою одежду и начал натягивать домашние брюки.        — Я не отстану, — пообещал Глеб, спокойно, словно информировал о планах на завтрак. — У меня еще двадцать девять дней.       Он все еще сидел совершенно голый на краю кровати и смотрел на Матвея немигающим, внимательным взглядом. Наверное, «в застенках» учили наблюдать вот так: основательно и спокойно. Или это было особенностью характера? Шеф подумал, что совсем не знает своего гостя. Все, что было ему известно, умещалось в несколько фраз: сын злейшего врага, переживший детскую травму, сирота, получил неплохое образование и превратил свое тело в предмет искусства. Матвей нацепил брюки и остался в комнате, глядя на Глеба, и продолжал думать о том, что могло скрываться в этих внимательных глазах.        — Неужели ты совсем не держишь на меня зла? — спросил он, когда молчание стало невыносимым. — Или это твоя изощренная месть?        — Месть? — удивился Глеб. Потом его словно осенило. — Ах, вон вы про что. Нет, это не месть. Я злился не на вас. На брата. Если бы вы не решили устроить все это, скорее всего, он убил бы меня очень тихо — каким-нибудь ядом. Или упек в психушку вслед за матерью. Я всегда думал, что вы спасли мне жизнь своей ошибкой. На свете есть вещи похуже побоев и парочки неумелых насильников.       Он говорил это с таким презрением, что Матвей легко поверил. Сердце ровно стучало в груди, отмеряя минуты совершенно новой жизни. В ней шеф не чувствовал себя виноватым.        — Спасибо, — улыбнулся мужчина, — и спокойной ночи.        — Спокойной ночи, — улыбнулся в ответ Глеб.       Матвей поднял с пола коробку с часами и положил на ближайшую тумбочку.        — Это подарок, в честь окончания института, — объяснил шеф.        — Я понял.       Укладываться спать после всего пережитого было как-то глупо. Два часа ночи — скоро вставать. Матвей чувствовал себя отдохнувшим, молодым и полным сил. Хотелось свернуть горы. Он знал, что за стеной лежит в кровати совершенно голый Глеб, и это не давало покоя, хотя еще сутки назад в той же ситуации шеф просто развернулся к стенке и захрапел спустя какую-то минуту. Теперь сон не шел, вместо него лезли воспоминания и непривычные мысли. В них было много Глеба и ни капли здравого смысла, и чем больше Матвей отмахивался от них, тем ярче и реальней они становились. За несколько минут до звонка будильника он проснулся, чувствуя давно забытое ощущение в паху. Откинул одеяло и не поверил — приехали, возвращаемся в среднюю школу. Рассмеявшись, он подошел к окну, открыл его настежь и вдохнул утреннюю порцию затхлого воздуха. Она приятно щекотала лицо и шею, и Матвей тут же вспомнил, как всего несколько часов назад точно там же были губы Глеба.       На завтрак Зинаида подала блины, обильно смазав их маслом. Матвей так проголодался, что готов был сожрать целую стопку, вот только очень быстро выяснилось, что ему не достанется ни крошки.        — Звонил ваш врач, — суровым тоном объяснила баба Зина, — сказал, чтоб я проследила, как вы кушаете. Никаких блинов, никакой свинины, никаких яиц. Будете пить вкусный… ох, как же его, — Зинаида поставила перед Матвеем высокий стакан с розоватой жижей. — Смузю.        — Смузи, — поправил Глеб, усаживаясь рядом. — Приятного аппетита.        — Спасибо, — буркнул Матвей. Теперь он окончательно убедился, что в этом доме его считают самым юным созданием. Скоро начнут кормить с ложки и поменяют подгузник. — Кофе-то мне можно?        — Без кофеина, — улыбнулась баба Зина, — завтра куплю, Сенечка обещал меня в магазин подвезти.       Арсений помахал утренней газетой. Газеты эти он неизменно забирал из холла по утрам, считая их частью ритуала пробуждения.        — Ну, Глеб, как сегодня думаешь время провести? — поинтересовалась Зинаида, усаживаясь за стол вместе со всеми.       Матвей переводил взгляд от нее к телохранителю и обратно. Все пытался понять, кто же их вычислил. Так и не понял. Только когда Глеб пошел «проводить» Матвея до машины, получив от Зинаиды задание купить свежего молока, все выяснилось.        — Сеня все знает, — тихо сказал парень в лифте. Матвея от такого тона и реплики прошиб холодный пот — почувствовал себя на секретном задании в стане врага. — Говорить с ним не надо — ему так проще. Его же Крис искал, так?       Матвей кивнул. Что ж, по крайней мере, что-то хорошее. Зинаида, вероятно, устроила бы промывку мозгов обоим. И никаких блинов печь не стала бы.        — Как ты понял? — поинтересовался шеф, решив, что заданный Глебом вопрос риторический.        — По выражению лица, — объяснил парень. — Не вдумывайтесь, просто узнал, и все.        — Чему вас там вообще учили? — нахмурился Матвей.        — Вы бы удивились, — Глеб весело подмигнул и пошел в сторону магазина, а шеф сел в машину и поехал решать проблемы с французами.        — Лучше б вы немцев взяли, — сказал водитель, когда в очередной раз Матвей пытался по телефону объяснить Софочке, как принимать аспирин от похмелья.        — Так они пиво любят, — вздохнул шеф. — Тут кого ни возьми, все равно для них Россия — страна больших возможностей, водочных рек и закусочных берегов.       День прошел еще быстрее и проще, чем предыдущий. Софочка сказала, что Матвею новый режим идет на пользу, и лучше бы ему следовать советам врачей и есть смузи.        — Дался вам этот смузи! — возмутился Матвей. Он прекрасно помнил, что в двенадцать ночи хохотал над анекдотом Шурика про «сабмиссивные гены». Какой уж тут режим.       Дело было, конечно, в Глебе, и Матвей не собирался от этой мысли отмахиваться — слишком уж очевидно. Только вот ничего хорошего в ней не было, и по всему выходило, что через двадцать девять дней все вернется на круги своя. Кардиолог будет квохтать над своими аппаратами, Зинаида — отнимать ложки со сметаной, а Софочка посоветует слетать на Бали.        — Я вас в кино сегодня решил отвезти, — Глеб снова был на месте Антона, и Матвей понял, что ничего другого не ожидал. Черт с ним — пускай будет кино.       Фильм он так и не увидел — смотрел вперед, но боковое зрение выхватывало профиль Глеба, и за полтора часа Матвей успел выучить линии наизусть. Взгляд задерживался на ресницах, морщинках в уголках глаз и губах — руки чесались коснуться хоть чего-то. Двадцать девять дней, если подумать, не такой уж маленький срок. Еще вчера утром никаких мыслей о Глебе в голове не было, а теперь даже оглушительный грохот воюющих за свободу туземцев не способен сбить с толку. В голове только настойчивый парень с фигурой божества из страны, где мужчины любили мужчин.        — Однажды вы все равно решитесь, — сказал на ухо Глеб, когда пошли титры, — я бы хотел в этот день быть рядом. Глупо будет, если вы решитесь, а я уже улечу.       Матвей обернулся и увидел те самые внимательные глаза, которые казались слишком спокойными и слишком цепкими. В этих глазах была уверенность и дружелюбие. Казалось, они предлагают что-то само собой разумеющееся, вроде совместной прогулки в парке или «пропустить по кружечке». Шеф машинально облизнул губы, и только потом понял, как это выглядело — отстранился и стал собираться к выходу. Глеб пошел первым, скользнул в узком проходе и на пару секунд оказался прижат к коленям шефа. Матвей посмотрел перед собой, усмехнулся и поднял взгляд — сверху на него смотрел улыбающийся парень.        — Однажды вы все равно решитесь.       Шеф отвернулся и понял, что улыбается.