Красным по белому

      Прошла целая неделя с того дня, как Глеб покинул свою альма-матер. Матвей ходил на работу, вечерами развлекаясь на разных концах столицы: они сходили в театр на «Белую гвардию», бросили монетки возле Красной Площади, даже пытались есть в ресторане без света и пару раз зашли в разные клубы Криса, то ли чтобы сравнить, то ли чтобы не мозолить глаза одним и тем же людям. Выходные провели в кругу «семьи», развлекали историями Зинаиду, спрашивали у Сени, где он учился и как докатился до жизни телохранителя. Они все словно ожили, перестав воспринимать реальность, как череду обыденных фактов, и Матвей не мог поверить, что совершенно забыл про сердце, что его почти не волнуют объемы продаж нового препарата, что баба Зина бегает по квартире, расставляя вазы с чайными розами.       Семь дней сказки — вечером воскресенья Матвей сидел в своей комнате возле окна и украдкой курил тонкие дамские сигареты, в которых никотина было недостаточно даже для убийства сверчка. Ему просто нравилось сидеть, опираясь о подоконник, глядя в фиолетово-желтое небо столицы, прислушиваясь к шуму города.       Нахлынули воспоминания, от которых он отмахивался уже много лет. В этих воспоминаниях Кирюша был его лучшим другом, они иногда выбирались на рыбалку и брали с собой жизнерадостного пацаненка Андрея. Если Андрей ухитрялся поймать рыбу, он верещал, как девица, бегал по траве с трепещущей добычей в руках и грозился потащить рыбешку домой на уху. Кирюша забирал трофей, выпускал в воду и трепал сына по голове.        — Что ж ты все никак не решишься? — спрашивал он порой у лучшего друга, а Матвей, смущенно улыбаясь, говорил, что, в принципе, он-то давно решился, просто все никак не выходит.        — Целься лучше! — усмехался Кирюша, закидывая удочку, а Матвей гадал, почему у Настеньки до сих пор нет детей.       Потом-то стало понятно, что благоразумная Настасья решила пить таблетки, не мешая бурную жизнь бизнесмена с тяжкими буднями молодых родителей. Так и ушла без ничего, ни денег, ни ребенка не забрала.       Вспомнились мать с отцом, какими они были до предательства Кирилла. Мама, звездочка советской интеллигенции, цитировала вслух Бродского, а суровый пролетарий папаня чинил на кухне стулья и комоды. С ними было хорошо. Наверное, если бы жизнь сложилась иначе, Матвей был бы счастлив.       В дверь постучали.       Матвей обернулся, уверенный, кого увидит, и не ошибся — Глеб стоял в проходе, прижимая к груди пару бутылок пива.        — Поговорить можно? — спросил он, дождался утвердительного кивка и сел рядом. Не обратил никакого внимания на сигарету, только бутылку поставил рядом с Матвеем. — Я думал перед отъездом сказать, но теперь хочется побыстрее. Знаете, я, когда в Америке жил, думал, что хочу стать архитектором. Надеялся, что поступлю куда-нибудь в Гарвард или типа того. Андрей, правда, все тянул, а там уже давным-давно стоило определиться, видно, не хотел зря просрать бабки. Ну, я это к чему? — он отхлебнул из бутылки треть. — Наверное, я бы сейчас жил где-нибудь на побережье, ваял домишки в стиле хай-тек или еще похуже, ходил на вечеринки и потягивал коктейли из соломинок. Так что спасибо вам.        — Ты уже благодарил, — ответил Матвей, открывая свою бутылку при помощи подоконника и многолетних тренировок.        — Да, знаю, — согласился Глеб. — Только я благодарил за то, что вы для меня сделали. За институт, за больницу, за бабу Зину. Но тут другое. Я про то, что у меня могла быть совершенно другая жизнь. И я рад, что у меня ее нет.        — Проживешь лет двадцать, передумаешь, — сказал Матвей и прикурил еще одну сигарету, потому что разговор пришелся как раз к его собственным мыслям о не сложившейся жизни.        — Нет, — Глеб уверенно покачал головой, и шеф в очередной раз поразился спокойствию двадцатилетнего парня. Казалось бы, самое время для гормонов, да еще в его положении. И вот, сидит рядом, потягивает пиво, даже не ворчит на сигареты и рассказывает о своей жизни, будто все досталось ему по щелчку пальцев.        — Мне сорок три года, и я бы с радостью вернулся лет этак на тридцать назад, — сказал Матвей, опустошив бутылку до половины. — Передал бы себе записку: «Не будь мудаком». Может, тогда что и вышло бы.        — Зря вы так, — Глеб нахмурился. — Жизнь одна, что толку жалеть?        — Тебе это мозгоправы сказали? — усмехнулся шеф, поражаясь своей смелости и безрассудству. Слишком уж мудро и мудрено высказывался человек, которого при иных обстоятельствах можно было бы называть сыном. Слишком уж хорошо было эти семь дней.        — Да пошел ты.       Глеб поставил бутылку на подоконник и вышел из комнаты, хлопнув дверью. Верней всего, дверью хлопать он не собирался, просто не рассчитал силу — в его положении это было не сложно. Матвей остался один и подумал еще раз о том, что было сказано. Нет, возможно, он последний мудак, но за эти слова он себя не обвинял. Они были продуманы и осмыслены задолго до того, как прозвучали. Семь дней в Раю — достаточно для того, кто чуть не переспал с подростком.       Хлопнула внешняя дверь, а через минуту в комнате появился Арсений. На заспанном лице отражалась тревога.        — Куда он?        — Черт знает, напиться, наверное, — сказал Матвей. Его не слишком волновало, куда приспичило идти тренированному парню в благополучном районе столицы, где даже голуби вышагивали за бабулями маршем. Куда бы ни пошел — везде камеры, охрана, прекрасное освещение. Кроме того, в случае с Глебом лучше жалеть тех, кто попадется ему на пути, уж чем-чем, а рукопашным боем отечественные войска славились и по сию пору.        — Зря вы так, — отозвался телохранитель и, никак не пояснив свои слова, ушел досыпать.       Матвей закурил третью. Один хрен теперь мучиться с сердцем. Он заснул в кресле, и разбудил его не знакомый трезвон будильника, а мелодия входящего вызова. Пилик-пилик.        — Слушаю.        — Слушай внимательно, козлина, — Крис говорил зло, и теперь они поменялись ролями — качок явно чувствовал себя бодро, а вот Матвей засыпал на ходу, даже «козлина» не смогло отрезвить его. — Ты со своим характером у меня в печенках сидишь. Тащи сюда свою ленивую жопу и забирай своего мальчика.        — Он уже взрослый, сам подтирается, — сказал Матвей, собираясь отключаться. Даже нашел пальцем нужную кнопку.        — Не вздумай повесить трубку, скотина, — продолжил Крис. — Тащи свою ленивую задницу к Лубянке. Я не шучу. Если ты не приедешь — можешь считать, что я умыл руки.        — Да ты и так умыл уже три раза, — фыркнул шеф. Лекции и выговоры от сожителей и сотрудников сидели у него в печенках. Если уж начинать жизнь без чувства вины, так пускай выскочка Крис будет первым.        — Ладно, валяй, — охотно согласился качок. — Андрею я скажу, что ты на него забил. Разгребать это дерьмо будешь сам, а я свое дело сделал, позвонил, предупредил. Покеда.       Крис отключился, а Матвей лег в кровать и пять минут честно пытался заснуть. В конце концов, нервы сдали, он быстро оделся, вызвал сонного Антона и вместе с ним поехал на Лубянку. Ехали молча, Матвей пытался доспать, Антоша глотал кофе на каждом светофоре.        — Вас там ждать? — с нескрываемой надеждой в голосе спросил водитель.        — Нет, езжай, — отмахнулся Матвей. — Быстро это не закончится, я лучше такси вызову.        — Спасибо, — кивнул Антон, — завтра же французов в аэропорт везти, так я бы хоть часок еще вздремнул.       Оставив шефа у входа в клуб, Антоша укатил обратно, а Матвей остановился возле группы курящих около урны и попытался оттянуть заветный момент. Прокрутил в голове еще раз последний разговор, прикинул, что может ожидать его внутри, и пошел.       Глеба он отыскал взглядом очень быстро, благо тот был в обществе Криса и знакомого еще по разборкам с Андреем Виктора. Крис махнул рукой, хотя его фигура и так выделялась в толпе, без дополнительных усилий со стороны владельца. Выпускник, окончивший столичное заведение с красным дипломом, сидел за столиком с бокалом пива в одной руке и стаканом водки в другой. Правильно, ерш лучше всего мешать внутри. Матвей оценил масштаб бедствия, сел за столик и, тяжело вздохнув, громко сказал:        — Доброй ночи.       Парень сфокусировал на нем взгляд и принял решение за долю секунды: вылил из красивого стилизованного под советский стаканчика водку прямо в лицо благодетелю. Матвей зажмурился, начал вытирать напиток рукавом и пожалел, что сел так близко. Сейчас еще пиво в ход пойдет.        — Ублюдок, — заявил Глеб.        — Да-да, я знаю, — охотно кивнул шеф. Ему было все равно, какими словами начнет обзывать его Глеб. Ненависть вызвать куда проще, чем равнодушие, а двадцать два дня — это не шутки.        — Слушай, Казанова хренов, ты на драку нарываешься или что? — спросил Крис, одарив клиента суровым взглядом.        — Да твое-то какое дело? — поморщился Матвей. — Тебя кто-нибудь просил разбираться? Может, ты и за это потом денег попросишь?       Крис аккуратно забрал у Глеба бокал пива и самостоятельно выплеснул в лицо посетителю.        — За счет заведения, — сказал качок, встал из-за стола и ушел на улицу. Вероятно, курить. Матвею было все равно. Он повернулся к Виктору и задал вопрос, широко улыбаясь:        — Скажите, а вы каким напитком предпочитаете плескаться в это время суток?       Виктор, в отличие от вусмерть пьяного Глеба и рассерженного Криса, был достаточно спокоен. Он сидел, откинувшись на спинку стула, перекинув ногу на ногу, и внимательно наблюдал за Матвеем.        — Он не отстанет, — вместо ответа сообщил Виктор.        — Кто? Крис? — Матвей расхохотался. — Да какая мне разница? Пусть хоть морду набьет — накатаю в «Книге жалоб», смайлик поставлю.        — Нет, — покачал головой Виктор, — Глеб не отстанет.        — Я тут вапщет, — пробормотал выпускник и даже попытался махнуть рукой, но тело слушалось уже чертовски плохо.        — Ты ему нужен, — продолжил Виктор, не обратив на реплику никакого внимания. — Можешь разыгрывать спектакль сколько угодно, но он не отстанет. Просто сопьется, и все. Думаешь, если ты дашь ему от ворот поворот, он спокойно улетит в свой Мурманск? Или куда он там? В Сибирь? Черта с два. Спроси у Андрея Евгеньевича, как он в Москве остался. Думаешь, ради карьеры?        — Из-за бабы, — ответил Матвей, решив идти ва-банк. Скотина, значит, скотина во всем.        — Из-за бабы, — согласился Виктор. — Правда, прожить долго и счастливо им не удалось.        — Из-за Шурика? — Матвей усмехнулся. Максимально мерзко, так, что самого внутри передернуло.        — Нет, — спокойно ответил Виктор. — Сначала умер их ребенок, а потом и жена. Такая вот история. Знаешь, Матвей, я бы на твоем месте радовался, что у вас есть двадцать два дня, — Виктор нахмурился, его уверенность дала тонкую трещину, и Матвей испугался, что увидит больше положенного. — У некоторых двадцати двух дней уже нет.       Он встал со своего места и пошел следом за Крисом, на улицу. Матвей остался наедине с Глебом, но не заметил этого — последняя реплика задела его куда сильней, чем мог рассчитывать даже ее автор.       «У некоторых двадцати двух дней уже нет».       Он боялся спросить, кого имел в виду Виктор, но почему-то даже без вопросов знал ответ. И ему стало чудовищно тошно за то, что он устроил сейчас у них на виду.        — Пойдем домой, — сказал он Глебу, но тот уже ничего не слышал: положив голову на сложенные руки, тихонько сопел, улыбаясь во сне.