Здравствуй, оружие

      Переговоры касательно будущего Александра в рядах организации «Хеллсинг» много времени не заняли. Рассуждая о необходимости «чудес убедительности», леди Хеллсинг поскромничала: мало у кого могло возникнуть желание идти поперёк мнения человека, от которого всё ещё зависело само существование Британии.       Особняк Хеллсингов своей послевоенной неустроенностью как нельзя лучше соответствовал мрачному настроению Александра. Если бы его разместили в роскошной старинной спальне с пятком слуг, готовых удовлетворить любую его просьбу и которые заодно приглядывали бы за гостем-пленником, осадок на душе после фактического предательства был бы куда горше. Однако Интегра Хеллсинг на восстановление разгромленного во время Лондонского инцидента родного дома потратила ни днём и ни пенни больше необходимого. Восточное крыло здания с обрушившейся крышей было просто законсервировано и заброшено до лучших времён. В небольшой, явно предназначавшейся раньше для кого-то из прислуги безликой комнатушке Александра, как во всей отремонтированной части особняка, стоял дух сырого цемента и свежей краски, а температура поднималась немногим выше, чем на промозглой, особенно после Италии, весенней улице. Редкий монастырь, даже из тех, которые служили тюрьмами для оступившихся церковных служителей, отличался подобной аскетичностью.       Первые дни Александр провёл почти в одиночестве и в добровольном заточении. Замка на двери не было, охрана по пятам не ходила, но идти ему было особо некуда и незачем. Только тень на стыке голой стены и потолка была самую малость отчётливее, чем положено, и неукоснительно напоминала: он, недавний паладин Святой соборной и апостольской церкви, принял покровительство людей, считавших допустимыми сделки с нежитью. Позволявших этой нежити обращать в себе подобных беззащитных сирот, совсем юных девушек с синими когда-то испуганными глазами. Поступившись намерением не опускаться до просьб к новому начальству, Александр вскоре попытался убедить Интегру Хеллсинг хотя бы назначить ему надсмотрщиков из человеческого персонала, однако встретил решительный отказ.       — Отец Андерсон. Раз и навсегда хочу прояснить один момент. Вы — не мой пленник и не мой трофей в противостоянии между Англией и Ватиканом. На содержание таковых у меня ни средств, ни людей не предусмотрено. Рядовые бойцы, к тому же, для вас — плохая стража, — с ноткой злости Хеллсинг припомнила ему своих телохранителей, убитых в Северной Ирландии, и прикусила сигарету, впечатывая в фильтр след ровных зубов. Обычная сигарета, ничего похожего на прежнюю вычурную марку. Странно даже, что с ночи Крестового похода в память запали такие мелочи; с другой же стороны, неудивительно, если вспомнить, с каким апломбом Хеллсинг обставила своё надменное: «Огоньку». Хайнкель, казалось, была готова ответить никак не меньшим, нежели костром под вызывающей еретичкой.        — Тем не менее, я обязалась вас держать под стражей, пока Совет не подтвердит моё решение, — продолжала Хеллсинг, — так что Серас представляет собой наилучший вариант.       — Думал, я нужен вам в качестве нового чудовища. А не для того, чтобы отвлекать единственное оставшееся.       — Серас заверяет, что присмотр за вами не отвлекает её от дел слишком сильно. Да и занимается этим в основном Бернадотт.       — Бернадотт?       — Пип Бернадотт. Бывший капитан моих наёмников, убитый во время Инцидента. Серас выпила его кровь и душу. Так что и неподобающего в этой слежке ничего нет, если вас беспокоят рамки приличия.       Это наверняка было в духе возведённого во главу угла английского этикета или скорее, абсурдного английского юмора: рассказать, как вампир выпил человеческую душу, а затем поинтересоваться, не волнуют ли гостя приличия. Неприятие английского юмора, должно быть, отразилось на лице Александра чересчур красноречиво.       — Отец Андерсон. Вы находитесь здесь по стечению обстоятельств, с чем, надеюсь, мы оба готовы смириться. И воспользоваться наилучшим образом.       — По стечению обстоятельств я вам служу, — без особого восторга отозвался Андерсон. Хеллсинг склонила голову.       — Служите вы, прежде всего, Господу, не так ли? Спасать от нежити католиков или протестантов — по ходу последней нашей встречи большого различия для вас ведь не было.       Кого спасать, различие было. А вот на чьей земле убивать нежить — пожалуй, не столь существенное.       — Едва я договорюсь со своими коллегами, — продолжала Хеллсинг, — необходимость в присмотре отпадёт. Надеюсь, вы будете вольны даже покидать особняк. Лондон, конечно... не тот, что раньше. И центр до сих пор закрыт, — она поджала губы. Александр успел было решить, что разговор окончен, когда резковатым тоном она добавила: — Только мой вам совет: снимите свой белый ошейник. Католических священников здесь поминают недобрым словом.       — Спасибо за совет. Я способен постоять за себя.       Доброжелательность Хеллсинг была исчерпана, дно царапнуло металлом:       — Именно этого я и опасаюсь. Не хочу, чтобы люди пострадали из-за упрямства и заведомой провокации с вашей стороны. Пожалуйста.       «Пожалуйста» было отчеканено тем же явно тоном, каким пропавшему без вести чудовищу говорили: «Это приказ».       Приказ. Здесь, в Лондоне, Энрико отдал приказ, который был преступлением перед Богом и людьми. А он, Александр Андерсон, совершил проступок, нарушив приказ вышестоящего. Он был прав, не подчинившись Энрико и покарав его, а Церковь была права, готовя наказание ему самому. Так бывает: грехопадение перекосило бренный мир, лишь последний суд воздаст всем по справедливости. Казалось, за полгода заключения в Павии все эти размышления по сотому разу должны были перемолоться, притупиться, но здесь, в Англии, старые раны вскрылись и вспыхнули, как уксусом облитые новым предательством против Церкви. Назвался Искариотом...       Сомнения, тревоги о будущем его мятежных подопечных, томительное ожидание любого уже, главное — однозначного решения или вскипающее порой, грозящее выплеснуться вот-вот через край нетерпение заполняли часы между молитвами, регулярными ревностными беседами с Господом. Ночью же, будто обещанием прощения и грядущей благодати, нисходило время от времени сновидение, в котором Александр пересекал раскалённую каменистую пустыню. Переливающийся зыбким маревом воздух опалял лёгкие, острые грани камней нещадно взрезали босые ступни, превращая их в кровоточащее мясо, и вскоре каждый самоистязательный шаг давался лишь усилием воли. Но вот вдали представали выцветшие шатры, и можно было разглядеть ровные шеренги римских легионеров, а приблизившись — хрупкую пожилую женщину на коленях перед раскопом. Кончиком собственной седой косы, выпущенной из-под головного покрывала, она, как заправский археолог — кисточкой, очищала от песка выбеленный сушью и раскалённым песком, выщербленный деревянный брус, из которого торчал гвоздь, косо вбитый небрежной рукой. Вдруг женщина поднимала на Александра лицо, и он узнавал морщинистое, постаревшее лицо собственной матери. Плавным движением она извлекала гвоздь, который оказывался длинным, пронзавшим сухое дерево до потаённой живой сердцевины, потому что из аккуратного ровного отверстия толчками выплёскивалась кровь, и Александр падал на колени, готовый подползти, приникнуть жаждущими губами к чудесному ключу. Но прежде надо было подставить обнажённую грудь под жалящее глаза сверканием остриё, чтобы выпустить наконец из сердца как гной скопившуюся тоску по несвершённому, несбывшемуся предназначению; и дыхание перехватывала горечь покаяния и сладостное предвкушение прощения, которые стекали по горлу, не смешиваясь, как вода и масло, как сигаретный дым и густая тень под потолком, которую Александр близоруко различал, раскрыв глаза, едва крупные слёзы, туманившие взгляд, перекатывались через край и щекотными каплями сбегали в виски или в ушные раковины.