Здравствуй, оружие

      День, когда остальные члены Совета Круглого стола признали, наконец, за Интегрой Хеллсинг право действовать на своё усмотрение, каким бы странным это усмотрение ни казалось, сама Хеллсинг встретила с не меньшим нетерпением, чем Александр, и, не тратя времени даром, перешла к вопросам практического толка.       — Вы, так понимаю, отдаёте предпочтение холодному оружию. В «Хеллсинге» мы сделали ставку на огнестрел...       Не только на огнестрел. До сих пор Александр помнил отозвавшуюся во всём теле неожиданную точность и твёрдость женской руки, блокировавшей его нападение, — так он впервые встретил Интегру Хеллсинг лицом к лицу. Помнил и как в Лондоне хлынула на асфальт кровь фриков, которых угораздило первыми атаковать подбитый из фаустпатрона автомобиль. Помнил, как не смог не восхититься стойкостью врага, сделавшей бы честь любому его собрату по оружию, как счёл недопустимым, чтобы англичанке у него на глазах пришёл бесславный конец — пускай своей гордыней, недальновидностью, потаканием чудовищам она сто раз заслужила поражение и расправу под лавиной безликой нежити.       И представить себе нельзя было, кого вскоре он сочтёт такой расправы достойным...       —...на втором подвальном этаже был старый арсенал, где складировалось оружие, с которым в «Хеллсинге» экспериментировали в ранние годы. Там вы уж точно сможете подобрать себе что-нибудь по вкусу.       Вампирша — нет, синьорина, точнее, мисс Серас Виктория, постарался определить для себя Александр — изучала развёрнутый на столе план подвалов особняка.       — Эта часть у нас ещё за завалом, — напомнила она, стрельнула в Александра сияющими глазами и с неизменным задором добавила: — А вот, кстати, и будет повод расчистить!       Когда Хеллсинг сообщила, что отец Андерсон, которого она наверняка помнит, переходит на службу в их организацию и что ей, Серас, придётся первое время за ним приглядывать, маленькая вампирша обрадовалась не больше самого Александра. Помнила, видимо, слишком хорошо. Однако Александр и оглянуться не успел, как она принялась помогать ему устраиваться на месте с обескураживающим дружелюбием. То ли девчонка, несмотря на все жизненные и нежизненные перипетии, умудрилась сохранить лёгкость характера, то ли таково было доверие к слову «хозяйки хозяина», что отец Андерсон отныне — один из них, а может, некое интуитивное коварство (сознательное заподозрить в мисс Виктории было сложно) подсказывало вампирше, что дружеское расположение с её стороны задевает Александра похлеще любых угроз и враждебности.       Проход к старому арсеналу был перегорожен обрушившимся от попадания снаряда перекрытием и частью стены. С электричеством возиться было хлопотно, поэтому, дотянув провод, на месте работ установили прожектора, да подсвечивали себе налобными фонарями-«циклопами». Осмотрительно, будто в гигантской настольной игре, Александр с напарницей растаскивали один за другим обломки кирпичной стены и старые, деревянные ещё балки, стараясь не вызвать обвала. Забыть о природе Серас Виктории было вроде и нелегко; тем не менее, зрелище хрупкой девчушки в неприлично короткой юбке, легко ворочавшей глыбы, которые и Александр-то с трудом поднимал, не могло не вселять некоторое недоумение. Пока из-за плеча девушки не прозвучал недовольный голос с чужим акцентом: «Преподобный, хватит пялиться на ноги моей девушки», — а неразличимый в темноте сгусток на месте её левой руки не швырнул Александру играючи кирпичную глыбу, которую тот хотя и удержал, поймав, но ругательство проглотил с трудом.       — Пип! — окрикнула возмущённая мисс Виктория и рассыпалась в извинениях, от которых Андерсон отмахнулся угрюмым кивком. Хорошо хоть заставил её надеть шлем с «циклопом». Вампирша заверяла, что ей ничего не грозит и что она прекрасно видит в темноте, но Александр отрезал, что видимой необходимо быть и ей самой. А заодно видно, куда она что швыряет, не контролируя своего... пленника? Фамилиара?       Арсенал, впрочем, затраченные усилия и неудобства окупил сторицей. Протирая в который раз очки, Александр глубоко пожалел, что дверь поспешили открыть, не догадавшись дать осесть пыли после разбора завала. Судя по собранной здесь коллекции, в начале своей деятельности Хеллсинги на семейное чудовище всецело не полагались. Разнообразие лёгкого колющего, режущего и метательного оружия, которое поблескивало, отражая лучи прожектора и фонарей, ласкало глаз. Несколько громоздких мечей-бастардов скучало в углу, оказавшись здесь явно по недоразумению: куда с такими неудобными и тяжеловесными железяками гоняться за юрким — не всякий глаз уследит — врагом? Юмиэ со своим японским мечом разве что способна, но то Юмиэ, любимая ученица, перенявшая у наставника как тягу к холодному оружию, так и умение перенаправить взрывной темперамент в русло праведного гнева...       Если ватиканские оружейники шерстили в поисках образцов музейные запасники, то английские аристократы, похоже, пожертвовали на благо родины коллекции, вывезенные из колоний. Большая часть оружия носила характерные восточные очертания: разнообразные кривые индийские кинжалы и ножи с рукоятями самой причудливой, нелепой даже формы — впрочем, по собственному опыту Александр знал, что самое смехотворное с виду оружие может оказаться удобным и надёжным; также извилистые клинки, в которых усилием памяти он узнал индонезийские крисы, короткие африканские, хотя, может, и индейские дротики. Были и немногочисленные, зато знакомые европейские стилеты и удобные испанские боевые ножи. Коллекция, несмотря на пестроту, ватиканской уступающая, зато всё было рассортировано, ухожено: серебро начищено, блеск стали притушен тонким слоем масла, часть предметов вовсе обёрнута в промасленный холст. Александр для начала осмотрел несколько более привычных, чем всё остальное, метательных ножей: баланс идеальный, сами по себе, правда, тяжеловаты. Для него не беда, конечно, но к тому же заметно, что серебра в сплав не пожалели, тупиться быстро будет. Да и преступлением было бы при здешнем разнообразии не попробовать что-нибудь в корне новое. Лёгкое головокружение заставило опереться на миг о полку. Наверняка первый за многие месяцы день, полный изматывающего труда, накидывал сеть усталости, но Александру сразу пришло в голову сравнение с кем-нибудь из его детишек, попавшим случайно в кондитерскую лавку и ошалевшим от разнообразия, и он не сдержал негромкого, довольного смешка. Развернул тонкую ткань на одном из кривых кинжалов, ей же протёр рукоять, направил «циклоп», чтобы разглядеть получше: основа стальная, напыление серебра...       — Только не перепутайте, кого протыкать этой штуковиной.       Снова извинившись, вампирша выскочила из арсенала, как ошпаренная, явно собираясь разобраться со своей «второй половиной». Александр и подзабыл, что он здесь не один, а в компании двух живых мертвецов. Говори с мёртвыми, сам рисовал он на боевых перчатках — и дорисовался, называется. Две души, которым вмешательство нежити не позволило отойти с миром, и неизвестно, что теперь их ожидает. Впрочем, нет, только Хеллсинг, при всём её уме и опыте, отчего-то неизвестно. Гнев прошил, словно болезненный резкий спазм. Серас Виктории, конечно, несказанно повезло с силой духа, которая позволила не превратиться ей в одержимое кровью и убийствами чудовище вскоре после обращения. Но невинная перепалка с эхом чужой, не растворившейся ещё в сонме прочих души — предвестник кровожадного безумия. И он, паладин Александр Андерсон, вынужден рука об руку...       ...Или ему суждено предотвратить возможную трагедию, подумал Александр, стискивая удобно скруглённую рукоять кинжала. Нет, бывший капитан Пип Бернадотт. Он не перепутает, кого протыкать этой штуковиной. Стоит ему только заметить, что чудовище представляет собой угрозу для людей.       В арсенале он провозился долго, отбирая приглянувшееся оружие, примеряя чехлы и ножны и с сожалением напоминая себе время от времени, что отныне всю амуницию придётся таскать на себе. Складками четвёртого измерения умел пользоваться не он один; мало ли какой сюрприз могут оставить там особо рьяные недоброжелатели из бывших соратников. Увесистую кучку клинков Александр связал ремнями и нехотя окликнул мисс Викторию, но той вблизи не оказалось. То ли отвлеклась на другие дела, то ли решила по возможности держать свою ревнивую «вторую половину» подальше от Александра. Тот равно не горел желанием лишний раз видеться с нежитью. Заблудиться по дороге наверх, слава богу, было негде.       В глубине коридора, откуда вышел Александр, застоявшийся воздух можно было резать и колоть всем вынесенным вооружением. На лестнице же приятно повеяло сквозняком, и, будто машинально проследив за тягой воздуха, Александр осознал вполне очевидное: лестница уходила в подвал и глубже. В то самое подземелье особняка Хеллсингов, о котором каких только слухов не ходило. Там, якобы, пропадали неудачливые слуги, устраивались оргии, скармливались фамильному чудовищу первенцы Хеллсингов, вызывались демоны из глубин ада. В чём можно было не сомневаться — именно там обретался не так давно вампир, победа над которым была мечтой лучших охотников в течение последних лет ста.       Опустив звякнувший металлом свёрток на пол, Александр спустился на этаж, и ещё на один. Ступеньки были когда-то предусмотрительно забетонированы, но успели ещё раз обветшать, из-под выкрошившегося местами бетона зияли кирпичи старой кладки. В самом низу подвальной лестницы Александр замер, окликнул мисс Викторию — и ощутил прилив азарта, вместо ответа получив тишину и свободу действий. Яркий, концентрированный свет «циклопа» резался с охотничьим настроем: только полный идиот искать вампира будет с фонарём. Но если ни одно движение даже в кромешной тьме от Александра не укрылось бы, то полустёршуюся надпись вокруг остатков пентаграммы на двери без фонарика ему было бы не разглядеть.       «Адские врата открыты...»       Дверь вела не в спальню Серас Виктории, в этом Александр был уверен.       Алукард исчез на исходе сражения за Лондон, попавшись в какую-то хитроумную ловушку немёртвых нацистов, и самой хозяйке оказалось не под силу его вызволить. Тем не менее, в переполненный гулкой пустотой склеп Александр вошёл, как опытный сапёр крадётся к отчего-то не детонировавшему, но не факт, что безнадёжно испорченному снаряду. Логово вампира, кричали все его инстинкты, пучок света только мешал, сгущая оттесняемую им темноту, а рука тянулась к оружию, по несусветной глупости оставленному наверху. Быстрый взгляд по сторонам, затем — на гроб: огромный, тёмного дерева и, несмотря на сиротливую заброшенность, не превратившийся ещё в простой дряхлый ящик зловещей формы. На крышку был взгромождён почти правильной формы куб, вырезанный из известняка лондонской площади. В камень въелась та же испещрённая надписями пентаграмма, остатки которой виднелись на двери, линии и символы которой ещё недавно полыхали алым на перчатках Алукарда. Безжизненный обломок до уродливости обычной городской породы — вот и всё, что осталось от насмешливого Короля нежити. Никакой таинственной притягательности, никакого искушающего зова или, напротив, выжидательной глубокой тишины, идущей изнутри. Надгробье Алукарда. Мёртв, истреблён — разве что не спешащая упокаиваться его дракулина свидетельствовала об обратном, и то, если для неё, истинного вампира, неразорванная связь с хозяином всё ещё имела значение. Пал сильный, пал жертвой коварства; и будь у него выбор, предпочёл бы, насколько Александр знал своего врага, честный неистовый поединок, вроде того, в котором схлестнулись они двое.       Вера всегда была битвой Александра, а битва в тот день и час была его верой. Он сражался как дышал, упокаивал нескончаемым потоком наступавшую нежить, которую высвободила доведённая до отчаянного безрассудства хозяйка чудовища. Для паладина Александра Андерсона не существовало тогда ни усталости, ни боли — лишь вектор движения против течения немёртвой толпы, лишь стремление пробиться к истоку проклятой реки, кроша сопротивляющуюся нечистую плоть. Да где-то с краю застившей разум кровавой пелены колыхалось осознание: не останавливаться. Остановиться — потерять момент движения — потерпеть поражение. Но он рухнул всё-таки на колени, уронил раздробленную в плече, безжизненно свисающую левую руку и с диким отчаянием понял, что продолжать больше не в силах.       И тогда Александр потянулся за Гвоздём.       И тогда мощным, ломающим рёбра ударом в грудь кто-то вышиб последнее дыхание, обдиравшее лёгкие до крови. Александра отбросило назад, в глазах потемнело. Обычному человеку такой удар наверняка остановил бы сердце. Его сердце выдержало, только шрам от отсутствия раны, к которой оно уже было готово, врезался в него отчётливее, чем любой из шрамов на лице или на теле, ныл ныне ощутимее, чем рубец, долго не рассасывавшийся после невероятного даже для регенератора приживления полуоторванной руки.       — Признал бы я, что одно доброе дело эти выродки совершили, избавив мир от тебя. Но и то, боюсь, недоделали, — мрачно сообщил Александр надгробию. Если подозрения его и были правы, Алукард виду не подал. Александр нехотя отвёл взгляд.       Прочее убранство склепа было скудно и вычурно одновременно, не роскошь, но и скромным не назовёшь: одинокое деревянное кресло с несуразно высокой спинкой, коренастый, служивший столиком, табурет, привечающий гостей бутылкой вина, даже не запылившейся — хотя наверняка кто-то просто следил здесь за порядком, о чём наглядно свидетельствовали и три, тоже без пылинки, бокала, перевёрнутые рядом. На отполированные деревянные ручки кресла был водружён громоздкий кофр. Крышка оказалась не запертой; откинув её, Александр обнаружил до конца дней врезавшийся в память внушительных размеров пистолет, один-единственный в своём роде. Тоже притаился в ожидании хозяина. Рука невольно пробежала по холодному металлу, примерилась к тяжёловесному оружию. Создано не для человеческой руки — не для обычного человека, во всяком случае.       — Мы храним его незаряженным, но всё равно, будьте осмотрительны. У вещей Алукарда свой нрав.       А у подвала Алукарда — своя акустика, заглушающая избранные шаги. Неслышно подошедшая Интегра Хеллсинг, ладонью прикрыв единственный глаз от резко обращённого на неё в её сторону фонаря, смотрела на Александра, как на расшалившегося капризного ребёнка, ухватившего вещь, которую ясно было сказано не трогать. Или скорее, как глава семьи, заставший гостя за бесцеремонным осмотром хозяйской спальни и пеньюара своей супруги в частности. Надо же, появилась, будто почувствовала нежелательное присутствие в своей святая святых.       — Спасибо, что помогли с расчисткой прохода, — в голосе Хеллсинг ощущалось некоторое усилие, с которым ей далась вежливая благодарность. — Мне самой нужна была новая сабля. Сломала свою... — луч её фонарика скользнул по грубому монументу серого камня, — всё там же, всё тогда же, вообще-то.       Александр бережно вернул пистолет в выемку кофра, выложенную потёртым бархатом, и снова обернулся к новой начальнице.       — Отчего пистолет только один?       По дёрнувшемуся лицу Хеллсинг он сразу понял, что задел за живое. Правда, нашёл, о чём вести светскую беседу. С Хеллсинг станется хранить другой пистолет где-нибудь в верхнем ящике стола или под подушкой. Не только ради памяти, но и потому что теперь в любую минуту может пригодиться оружие, способное вывести из строя регенератора. Даже если отдачей от него самой леди, в лучшем случае, сломает плечо.       — Он предал его. Как и его создатель, — Хеллсинг обрубала каждую фразу, не заботясь о ясности. Александр был наслышан достаточно, чтобы вписать нужные имена. Более того, сам столкнулся с упомянутой личностью. Только, ослеплённый отчаянием и изнурением, не осознавал в тот момент происходящего. Позже, на борту вертолёта, уносившего отряд Искариотов из разгромленного Лондона, ему рассказали про старого дворецкого Хеллсингов, обратившегося в вампира. Как тот вмешался в их с Алукардом противостояние, выведя Александра из строя, как кинулась было в бой Юмиэ, уверенная, что подлый маневр запланирован самой Хеллсинг, — но Хайнкель вовремя сдержала её. Нужнее была помощь, чтобы оттащить в безопасное место продолжавшего сопротивляться и в полубессознательном состоянии Александра, прикрыть их группу от нежити всех сортов: от обращённых в упырей лондонцев, от нацистов-вампиров. И лишь когда сквозь хаос сражения прозвучал недвусмысленный приказ Хеллсинг об уничтожении врага, не осталось сомнения: Уолтер Дорнез, известнейший в своё время убийца вампиров, о вербовке которого и в самых дерзких планах Ватикана речи быть не могло, переметнулся на сторону другого врага протестантской Англии.       — Нежизнь — большое искушение для людей без твёрдых убеждений. Деля чудовищ на «допустимых» и «недопустимых», искушение это вы удесятеряете.       Повод дать гордой англичанке наставление был чересчур заманчив. Луч её фонарика сбился, звякнула стиснутая в другой руке связка ключей. Повезло, глядишь, что сразу саблю с собой не прихватила.       — Не смейте сравнивать Серас с... — имя застряло в глотке, всё ещё табуированное. — Серас не платила за свой выбор миллионами жизней! И кого ещё считать чудовищем...       Последнее она процедила, развернувшись и ступая прочь, спина ещё более натянуто-прямая, чем обычно, более вызывающая, чем когда Искариоты то ли конвоировали, то ли сопровождали её через горящий Лондон. Помнится, только тогда, на фоне своих подчинённых, Александру бросился в глаза её высокий, как для женщины, рост. Рядом с ним самим маленькими казались все.       — Существует ряд признаков, по которым мы однозначно отличаем чудовищ от людей, — терпеливым менторским тоном сообщил Александр в скованную выпрямленную спину, поднимаясь по ступенькам вслед за Хеллсинг. — Не думаю, будто вы нуждаетесь в их повторении. Разве что до сих пор склонны причислять к чудовищам и меня.       Его и прочих регенераторов скопом, будто разница между людьми и чудовищами сводилась лишь к физической силе и неуязвимости последних. Хеллсинг звучно полуфыркнула-полурыкнула.       — Для Алукарда были человеком в достаточной мере.