Часть 6
6 февраля 2015 г., 00:11
— Это Александр Андерсон. С сегодняшнего дня он будет служить в наших рядах...
Идея представить его перед общим строем принадлежала американцу Меридью, одному из немногих выживших «Диких гусей», который командовал теперь маленькой армией Интегры Хеллсинг. «Мэм, за желторотыми мы приглядим, чтобы не шибко к падре цеплялись. Но для начала лучше вы сами чётко дайте понять, кто есть кто».
«Желторотые», то есть после Инцидента в отряды «Хеллсинга» завербованные солдаты, совсем уж желторотыми, строго говоря, не были — для борьбы с вампирами и ликвидации бесчисленных упырей нужны были бойцы с опытом, не новобранцы. Сами «Дикие гуси» не так уж долго до Инцидента успели в «Хеллсинге» послужить — тем не менее, Инцидент беспощадным клином расколол жизнь в Англии на «до» и «после».
Бывшие наёмники повидали на своём веку достаточно, чтобы не дёргаться из-за одного-единственного католического священника. Пускай и не вполне обычного католического священника. Посмотрели поначалу скептически, несмотря на то, что об Александре Андерсоне были наслышаны, и со спокойного согласия Хеллсинг прогнали его через стандартные для новичка тесты. Чуть с большим интересом посмотрели, когда он легко, несмотря на массивное телосложение и видимый возраст, прошёл полосу препятствий, посмотрели снисходительнее после стрельбища — винтовки или пистолета Александр давно в руках не держал, не считая недавнего визита в подвал, и то, только подержал, буквально. А потом Хеллсинг надоело ломать комедию, и она велела ему устроить показательный поединок с Серас.
— Только не заколите её в самом деле.
Насмешливая нотка в голосе не подразумевала шутки. Напротив, служила абсолютно серьёзным предупреждением и ему, и скрывавшемуся где-то от проглянувшего солнышка капитану Бернадотту, что вероятность подобного исхода она допускает исключительно в качестве шутки. Александр и не стал пытаться всерьёз. Погонял вампиршу, но раскрывать свои навыки, приёмы в полную силу не стал. Напротив, позволил даже прострелить себе лёгкое: боль адская, зато заодно продемонстрировал наглядно будущему командиру и способности регенератора. И тогда-то не осталось вопросов, для чего этот немолодой священник обвешался антиквариатом. И для чего леди Хеллсинг этот сборный антиквариат притащила вообще.
— Сколько вам всё-таки лет? — глядя на его свежеподстриженную, переливающуюся сединой шевелюру, дерзнул поинтересоваться сержант Корелли (итальянец и «католик, но довольно скверный католик, падре», — сообщил он, оставляя так и прилипшее вслед за этим немного неловким признанием «падре»). Хеллсинг, которая сидела чёрной повязкой к Александру, извернулась, чтобы видеть его. Взяла, как-никак, на службу, прекрасно зная, что все внесённые в документы официальные данные: имя, возраст, место рождения — ложь, даже неопределённая внешность от сорока до шестидесяти после манипуляций ватиканских хирургов может лгать; правдива одна неправдоподобная репутация.
— Много. Но в моём случае возраст несущественен.
— А вампиры по ходу задания на ослепительное сияние вашего белого воротничка слетаться не будут? — съязвила тень Пипа Бернадотта.
Александр поправил колоратку, единственное отклонение от хеллсинговской нормы, которое он позволил себе и на которое все, включая Хеллсинг, предпочли посмотреть сквозь пальцы.
— Если будут — справимся с заданием раньше намеченного.
Они рассмеялись, а рассмеялись — стало быть, приняли, понял Александр с большим удовлетворением, нежели ожидал от себя. Тогда-то Меридью и посоветовал начальнице сделать заявление во время общего построения.
Без особых заявлений Александр охотно обошёлся бы, как без любого другого привлечения внимания к его инакости. Будь его воля, вообще предпочёл бы оказаться здесь в качестве рядового бойца. Жить, заниматься подготовкой, сражаться наряду с прочими. Раствориться в толпе. Но хотел он того или не хотел, он выделялся. Внешностью, возрастом, обстоятельствами, вероисповеданием, акцентом, специально пошитой униформой, простреленной дырой на ней. Выделялся тем, что за свои хлопоты Интегра Хеллсинг желала получить больше, чем просто очередного солдата. Да и навыки его со стандартным хеллсинговским огнестрельным оружием, признаться, оставляли желать лучшего.
— Это Александр Андерсон. С сегодняшнего дня он будет служить в наших рядах. Я знаю, некоторых из вас покоробит, что он — католик. Но отношения к преступлениям Католической церкви во время Лондонского инцидента, совершённым под руководством архиепископа Максвелла, он не имеет. Напротив, его отряд ослушался тогда приказов и сражался против нежити, от руки же самого отца Андерсона... Можно сказать, именно поэтому он здесь, в «Хеллсинге», в итоге и оказался.
Не верилось Александру, что речь была экспромтом и что Хеллсинг ненароком едва не раскрыла его роли в низложении Энрико Максвелла. Намекнула намеренно, кто хотел, тот и услышал. Может, слухи и так ходили. А может, намеренно напомнила лишний раз самому Андерсону, что дома его не ждут. Тем не менее, после первого же своего дня службы повстречав Хеллсинг на сырой аллее между казармами и особняком, Александр не преминул неловко поблагодарить её:
— Спасибо. Что не стали вдаваться в подробности... всего, что произошло в Лондоне.
Хеллсинг криво поморщилась.
— Мне слишком хорошо известно, что такое предательство близкого человека. И каково, когда приходится обрекать его на смерть.
— Энрико не предавал.
Конечно, не стоило ввязываться в спор. Пропустить неуместное сравнение мимо ушей, проглотить обидные слова, пожелать хорошего вечера и разойтись. Но чересчур уж покоробила аналогия между Энрико и бывшим дворецким Хеллсингов, выбравшим долю проклятой твари. А когда Хеллсинг презрительно фыркнула: «Спорить с Искариотом о предательстве...» — слова хлынули, цепляясь одно за другое:
— Гордыня была его грехом. Тщеславие. Чересчур слепая верность Церкви, пожалуй, мирскому её могуществу. Но никого Энрико не предавал.
Под ботинком Хеллсинг захрустел мокрый гравий.
— Отец Андерсон. Я не хотела поднимать тему Энрико Максвелла и не стану больше, единственно из уважения к вам. Но да не будет между нами недомолвок. Вашего архиепископа Максвелла я ненавижу всем сердцем, — чистой, незамутнённой ненавистью голос Хеллсинг и звенел. — Искренне надеюсь, что он терзается в самом нижнем кругу ада, в кругу предателей. Не потому что назвался Искариотом, нет, а потому что предал сам род человеческий, позволив нежити уничтожить почти четыре миллиона ни в чём не повинных людей. Не только непосредственно в ночь Инцидента, но и ранее, когда скрывал факт преступного сотрудничества вашей Церкви с нацистами, когда сделал всё, чтобы спровоцировать наше столкновение с Миллениумом. Я лишилась одного глаза ради возможности лично разделаться с Майором. И отдала бы второй за возможность собственноручно придушить Максвелла. И был бы у меня зуб на вас за то, что такой возможности меня лишили, если бы вы сами не обрекли его на участь куда худшую и более заслуженную.
Ступив вперёд, Александр оттеснил Хеллсинг плечом, размашистым шагом вышел за ворота, почти надеясь, что охрана попытается ему воспрепятствовать, что найдётся, на ком выместить перекипающую через край ярость. Ноги готовы были нести его, не останавливаясь, до самого Рима, без устали отмахивая шаг за шагом, метр за метром по упругому асфальту, по траве обочины, по волнам Ла-Манша, если достанет целеустремлённости. Однако, пройдя на едином порыве изрядный путь вдоль узкой однополосной дороги, Александр сбавил темп, когда завидел впереди беспорядочно разбросанные палатки и времянки, наспех сколоченные из фанеры, брезента, пластиковой плёнки.
Лагерь для беженцев, один из многих, произвольно выросших в окрестностях Лондона, занимал просторное поле и склон холма. Пара полицейских, припарковавшись на обочине, перекусывали сэндвичами и кофе, поставив обёрнутые гофрокартоном стаканчики на крышу автомобиля. Шайка темнокожих подростков беспокойно наблюдала за ними, попинывая ограждающий лагерь проволочный забор и явно маясь от безделья. Их бы увлечь каким полезным занятием. То есть, безусловно, не произнося слов «полезное занятие» в пределах слышимости. Предложить, например, устроить площадку для футбола; футбол — дело совсем другое, на это волшебное слово местные мальчишки должны клевать с не меньшим энтузиазмом, чем их итальянские ровесники. Организовать их: давайте расчистим хотя бы и вот этот самый край лагеря. Повытаскиваем хлам, разберём ближайшие дырявые хибары, которые явно пустуют — большая часть лагеря уже расселена. Самые удачливые вернулись домой, другим, быть может, повезло найти пристанище или даже работу на новом месте. Остались самые неблагополучные, кто и до Инцидента наверняка перебивался на пособие или кого сильнее остальных подкосила трагедия в семье. Как знать, Интегра Хеллсинг ведь не стала бы возражать, предложи он помочь здесь по мере возможности...
Колоратка жёстко врезалась в шею, будто натянутая невидимой рукой. Александр замер, не приближаясь, держась вне радиуса видимости. Живо вспомнилось, что здесь он — чужак, что стоит ему сверкнуть полоской на шее, и эти самые детки, которым прежде и в голову не приходило, что различия между католиками и протестантами имеют хоть какое-то значение, закидают его камнями и грязью. Полицейский патруль же, скорее всего, постарается уехать, сделав вид, что ничего не заметил. И, говоря откровенно, у всех них есть право его ненавидеть. У Интегры Хеллсинг есть право ненавидеть его, ненавидеть, тем более, Энрико Максвелла. И всё, что он, Александр Андерсон, мог этой ненависти противопоставить — хранить память об Энрико, каким он был до того, как в Лондоне пал жертвой священного безумия. Каким он был, когда вдохновенно планировал Девятый крестовый поход, когда Александр был уверен, что они явятся в Англию как спасители. Наглядно покажут, что даже с таким врагом, как Миллениум, способны справиться люди. Не прирученные соперниками чудовища. И что, напротив, человеку, боговдохновенному паладину Святой соборной и апостольской церкви, под силу истребить и это чудовище из чудовищ...
Идти Александр был волен куда угодно, как лукаво обещала Хеллсинг, прекрасно понимая, что идти ему здесь некуда. Собственная инакость, чужеродность вставала на пути невидимой проволочной оградой. Англия была для Александра той же тюрьмой, разве что попросторнее, ссылка — наказанием, а новая служба — епитимьёй, весьма милосердной, в сущности. Просто-напросто для Александра, как для миллионов, миллиардов людей, служба отныне не являлась одновременно и служением.
