Здравствуй, оружие

      In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti…       Скользящий шаг, другой, обманное движение, разворот, как в танце. Втягиваясь в кружение, противник оглянуться не успевает, а пути к отступлению — он и не помыслит, что отступать ему придётся, — уже опечатаны святым барьером. Хвала Господу, уберегшему в сем краю сколько-то книг Vulgate, неискажённой переводом на светский язык, и спасибо леди Хеллсинг, разыскавшей добротный, намоленный экземпляр прошлого века.       С Богом мы окажем силу, Он низложит врагов наших. Само существование вампиров — противостояние божественному закону, заведомо проигранное. Паладин Господа может пасть в схватке, может упустить врага, но проиграть в принципе не способен. Пасть Александру Андерсону не так легко, побег врага предотвращён святым барьером, остаётся самая малость — одержать победу. С таким убеждением Александр вступает в битву, смеясь; огибает летящие в него пули или принимает, не желая терять драгоценные доли секунды, использует губительную самоуверенность противника, который чересчур полагается на скорость и меткость стрельбы. Пуля летит по прямой, а движение клинка в руке Александра непредсказуемо, святые слова застят разум противника, если тому хватает мастерства или удачи уклониться от первого удара. Таков краткий и яркий миг наивысшего служения Александра Андерсона: молитва, атака, не поспевающая за боговдохновенным паладином боль ранений, выпад, непрестанный гневный речитатив, молнии метких ножей, выпущенных в недобитых отрядом «Хеллсинга» упырей, змеящийся удар, который искусным маневром догоняет юркого врага, сладостная агония освобождённой от проклятого существования твари, через минуту распадающейся прахом, мир которому...       По окончании же схватки Александр первым делом собирал листы Священного Писания, с чувством, с толком, с расстановкой складывал по порядку, не глядя; стягивал ремнём кожаную обложку, а лицо его всё ещё сияло экстазом веры истинной, истовой, истребляющей врагов. Ошеломлёнными или заворожёнными взглядами провожали его протестантские юнцы, взращённые в непреодолимом неведении веры искренней. Религиозный пыл их выхолостили до сдержанного этикета общения с Богом, и тот изверг их, не ведающих ни жара мистического опыта, ни космического холода полного неверия, из уст Своих. И порой, на мгновение встречного взгляда, на протяжении помимо воли вырвавшегося восторженного слова мнилось Александру, что с разделением службы и служения он погорячился. Что, быть может, именно так, личным примером суждено ему наглядно продемонстрировать английским вероотступникам силу веры исконной, по капле, по одной душе вернуть их в лоно Церкви-матери, увенчать, казалось бы, завершённый и бесславный Девятый крестовый поход нежданным успехом.       Но экстаз угасал, восторги испарялись, оставляя в осадке сухое: «Отличная работа, Андерсон, вы незаменимы». Выключая вечером свет, Александр снимал чужую униформу чужого человека с чужой военной стрижкой и погасшим взглядом. Служение ожидало его там, где ноги жёг раскалённый песок и полосовали острые каменные осколки, где зыбким маревом на горизонте плыли выгоревшие шатры и путеводной звездой мерцало извлечённое из иссохшегося дерева остриё. И всякий путь был прямым путём, потому что любые дороги, в Дамаск или в Лондон ведущие, кончались во все времена в Риме.