Здравствуй, оружие

      Ужин вдвоём был чреват нескладными или неприятными разговорами. Однако ужинать за длинным столом в одиночестве оказалось на удивление непривычно и неуютно. Директор «Хеллсинга» задерживалась где-то не по делам — прислугу в таком случае предупредили бы не накрывать. Однако ужин леди Хеллсинг дожидался на другом конце стола, прикрытый выпуклой металлической крышкой, а самой Хеллсинг не было и следа. По мере уменьшения суховатого, вязнувшего в зубах тунцового филе (по пятницам — никакого мяса, единственное особое пожелание насчёт еды, которое высказал Александр) жевалось невольно всё медленнее, не только из-за насыщения, но и потому что казалось необходимым пересечься с Хеллсинг хотя бы мельком. Несмотря на то, что опаздывала к ужину она, Александру представлялось бестактным оставить её ужинать в одиночестве, будто он только обрадовался поводу избежать её общества.       Однако последний кусок окончательно остывшей рыбы был неспешно пережёван, а от Интегры Хеллсинг всё не было ни слуху ни духу. Личное дело леди, разумеется; может, и в самом деле личное, кто её знает? И всё же «Хеллсинг» был объектом стратегическим. Неявка командира пускай не на боевой пост, а к ужину, но куда тот являлся не менее ответственно, была не самым курьёзным поводом для беспокойства. Тем более что от Александра не требовалось ничего обременительнее, чем протянуть руку к телефону на тумбочке в пределах досягаемости, набрать внутренний номер мисс Виктории и коротко сообщить: «Леди Хеллсинг не было за ужином. Решил, что предупредить вас не лишне», — а там пускай преданная вампирша разбирается. С другой стороны, кабинет Хеллсинг был совсем рядом. Если та просто засиделась за делами, поднимать панику и вызывать вампиршу наверх было смехотворно. Поэтому Александр покинул всё-таки свой пост, не дождавшись пересменки, а по дороге свернул в сторону, легонько постучал в дверь кабинета и на не особо дружественное «Да? Кто там?» с облегчением отозвался:       — Ваш ужин совсем остыл, леди Хеллсинг.       — Так несите его сюда... Ох, это вы, отец Андерсон, прошу прощения.       Александр заглянул в кабинет, молча подтверждая свою личность, и цепким рефлексом тут же, неожиданно для себя, выловил в комнате то, чему здесь быть не положено. В приюте так он вылавливал сигареты или скабрезные журналы, спешно затолканные между скудными пожитками; по службе — спрятанное оружие. Сигареты и оружие в кабинете Интегры Хеллсинг были как нигде к месту, в отличие от многочисленных книг, вряд ли скабрезных, но не менее настораживающих. Были здесь антикварные тома в потёртых, украшенных цветным узором или тиснением переплётах, и тома, переплетённые заново в однотипные строгие обложки, были книги обычные и не привлекшие бы внимания, к примеру, «Основы высшей математики» — если не задумываться о том, что на столе директора «Хеллсинга» им делать, в принципе, нечего. Настольную канцелярию увенчивала знакомая модель тессеракта, которую Хеллсинг буравила взглядом, будто замышляла научиться ходить сквозь стены сама.       — Знаете, эту модель склеили ещё мы с отцом, — задумчиво и миролюбиво произнесла Хеллсинг. Не обратись она к Александру прежде по имени, тот был бы уверен, что она ожидала увидеть в дверях кого-то другого. — По ней он объяснял мне понятие четвёртого измерения и как вампиры способны им пользоваться. А я только восхищалась тем, сколько ему о вампирах известно, причём будто бы с точки зрения самих вампиров. И даже не задавалась вопросом «откуда». Отец знал всё, это было незыблемым фактом вселенной.       Честность не позволяла Александру буркнуть что-либо неопределённо-согласное прежде, чем ретироваться, а какая-никакая тактичность — закрыть дверь молча. К покойному отцу Хеллсинг питала глубочайшее уважение, об этом была осведомлена вся организация сверху донизу. Висевший в кабинете портрет его, на реставрацию которого после разгрома особняка Хеллсинг даже не поскупилась, был едва ли не самой роскошной её личной, непрактичной вещью. Александр, в свою очередь, не мог уважать человека, всю жизнь не славившегося ни порядочностью, ни принципиальностью, который остаток своих лет и то посвятил вовлечению собственного ребёнка, девочки, к тому же, в новый круг неблагого союза с нежитью и кровавого семейного дела. Впрочем, тут же царапнула мысль, не все его, Александра, детишки тоже выбрали прямую стезю...       — Но потом он раскрыл вам причину такой осведомлённости, — буркнул Александр наконец, и Хеллсинг качнула головой.       — Нет. О... причине я узнала только после его смерти. А ведь сложись всё благополучно, могла бы так и повзрослеть в неведении. И точно как вы, отец Андерсон, без колебаний ставила бы знак равенства между вампиром, врагом и злом, безоговорочно подлежащим искоренению.       — Жаль. Отец, похоже, пытался вырастить вас лучшим человеком.       Задумчивая полуулыбка сжалась в тонкую недобрую линию. Под руку попалась пачка сигарет, но оказалась почти пуста; надорвав её раздражённо, Хеллсинг выудила сигарету и закурила.       — Алукард спас мне жизнь. Вскоре после того, как не стало отца. А десять лет спустя спас мой город. Мою страну.       Ступив вперёд, Александр бережно прикрыл за собой дверь. Наказание или передышка, а быть может, пожизненная ссылка в Англию не были больше бессмысленным прозябанием между истреблением вампиров и проблесками обетованной благодати, службой вне служения. За обманчиво-сдержанными, но неудержимыми на самом деле признаниями суровой молодой женщины Александру в тонком луче озарения явилось нечто большее: цель.       Кабинет был на три его размашистых шага, которые Александр прошёл настороженно и пружинисто, как на поле боя. Исповедь тоже была полем боя, где хороший военачальник не просто посылает рать на рать, стандартные формулировки, отпущение и епитимью против дюжины мелких прегрешений. Нет, хороший исповедник должен уметь в ненавязчивой беседе распутать сеть греха, докопаться до его истока, до ключевой неправильности, до надломленного и неверно сросшегося места в человеческой душе — и выправить его. Выходило, что на таком поле боя, а не на другом, предпочтительном и более понятном, предстояло Александру столкнуться с чудовищем из чудовищ. Он ясно видел теперь, что нагромождённым на столе книгам было чем его насторожить. Вот раскрытый узнаваемый по характерным символам труд Корнелия Агриппы, вот «Гримуар Гонория», да и безымянная инкунабула рядом, неровные пожелтевшие страницы которой контрастировали с гладкой кожей нового переплёта, Священным Писанием уж точно не был. Чертежи, формулы, заметки усеивали стол, многое не раз с энергичным нажимом перечёркнуто.       — Подумываете вызвать своё чудовище, как демона?       С ответом Хеллсинг помедлила.       — Я хочу, чтобы он вернулся. Я приказала ему, и, знаю, Алукард сделает всё, чтобы приказ выполнить. И раз уж его нет до сих пор, быть может, ему нужна помощь, подсказка, путеводная нить... — она прервалась на затяжку и уставилась на Александра, будто опомнившись, что перед ней не кто-то из давних друзей или слуг, а случайный гость, её чаяний явно не разделяющий. И ещё в этом взгляде Александр различал оттенок обиды, которую видел прежде в десятках других взглядов: почему здесь, рядом со мной, чужак, а не тот, кого я хочу видеть сильнее всего? Древний, древнее текста, где он зазвучал на весь мир, вопрос: «Для чего ты меня оставил?» Привыкнув давно слышать об Интегре Хеллсинг, как о главе Королевских протестантских рыцарей, Александр не задумывался об её возрасте; безоговорочная враждебность с его стороны, её властность и репутация прибавляли ей видимого возраста. Между тем прав был капитан Бернадотт, в беседе причислив её наряду с Серас Викторией к «девчонкам». Грозная леди Хеллсинг была младше многих бывших воспитанников Александра, младше Энрико, сирота, как и они. «Могла бы повзрослеть в неведении», — так выразилась она? В Ватикане её считали взбалмошной дамочкой, выпустившей вампира из многолетнего заточения — а она, получается, была ребёнком, спасённым пятисотлетним чудовищем, сиротой, взращённым наверняка тем же слугой, который предал под конец жизни род человеческий. Нет, одно, по крайней мере, замечание Александра было несправедливым. Интегра Хеллсинг могла вырасти человеком гораздо худшим.       — Спасибо за участие, отец Андерсон, — не без нотки сожаления продолжила тем временем Хеллсинг. — Но я прекрасно понимаю, что в этом деле вы мне не помощник.       — Не помощник, верно. Но и помешать не смогу, — Хеллсинг подозрительно сощурилась на его спокойный тон. — В мои обязанности входит всего-навсего разобраться с последствиями. Потому что неизвестно кого у вас получится вызвать, если вам всё-таки удастся скомпилировать действующий ритуал. И неизвестно во что превратитесь по ходу дела вы сами.       Напугать её так просто Александр и не рассчитывал. Вряд ли Хеллсинг ожидала от него одобрения — скорее уж, куда более бурного неодобрения.       — Дед всегда полагал, что оккультизм — тот оккультизм, который не чистое мошенничество, безусловно, — представляет собой всего-навсего неизученную ещё область науки.       — Вполне возможно. Но я собственными глазами видел, как люди, — Александр разумно опустил «в том числе более благочестивые, чем вы», — сходили с ума или становились жертвами вызванных ими сущностей, когда углублялись в подобные книги. Я, конечно, — он счёл уместным разбавить зловещее предупреждение шуткой, — не «Основы высшей математики» имею в виду.       — Для ваших доблестных предшественников-инквизиторов и «Основы высшей математики» наверняка бывали поводом для обвинения в одержимости.       Александр снисходительно пропустил не самую удачную шпильку мимо ушей. Тем более что горячность и нелепость выпада были ясны и самой умолкнувшей в обиде на него и досаде на себя собеседнице. Дитя; чересчур легковесное обращение Александр выдохнул беззвучно. Нет. Подобная фамильярность только подпитает её сопротивление. Как знать, быть может, Энрико тоже прислушивался бы к нему чаше, если бы Александр не задевал лишний раз его самолюбие обращением «дитя»...       — Леди Хеллсинг. Прискорбно, что в трудную минуту рядом с вами оказалось чудовище, а не надёжный человек. Благодарность и преданность тем, кто, простите уж, не заслуживает их, — добродетель самая что ни на есть христианская. Но не следует заходить слишком далеко и подвергать риску собственную душу, собственную жизнь ради сомнительной пользы. В конце концов, это не лучшая благодарность тому, кто в своё время ревностно вашу жизнь спасал.       — Это не благодарность, не только. Это ещё и неоплатный долг.       — К чудовищам не подходят с той же мерой, с теми же принципами, что и к людям. А он — чудовище.       — Неважно. Зато я — человек.       Губы сжались в упрямое, не подлежащее переубеждению выражение, подчеркнули пересекающий лицо знак «запрещено».